Наталия Шитова – Неспящая [=Кикимора] (страница 67)

— Вот и умница.

— Да, я такая, — согласилась я. — Ты иди, я скоро.

— И позвони Корышеву.

— Кому?! Делать мне больше нечего!

Эрик укоризненно покачал головой:

— Это ты зря. Во-первых, человек тебя привёз, когда ты прямо на улице брякнулась. Во-вторых, он каждый день звонит и интересуется, как ты. В-третьих, что плохого он тебе сделал, что не заслужил обычной вежливой благодарности?

— Угу. Так прямо рассказала я тебе всё, что да почему. Язык у него длинный, и глаз недобрый. Достаточно? И выйди уже, наконец, дай мне одеться спокойно!

Эрик молча пожал плечами и ушёл на кухню.

Со всем этим надо было что-то делать.

Я не хотела, чтобы из-за меня случилась беда. Мы один раз уже это прошли с Вероникой, со мной такого не будет, я не могла позволить, чтобы Эрик снова себя подставлял. Ну, сляпает он мне третью группу, когда она на самом деле полноценная вторая или того хуже… И дальше-то что? Клетку мне здесь в квартире построит? Уйдёт с работы и сидеть около меня будет с наручниками?! Можно подумать, я у него одна, и не о ком ему больше думать в этой жизни.

Я переоделась и вышла на кухню.

Эрика мне не в чем было упрекнуть: несмотря на свою холостяцкую жизнь за квартирой он всегда следил хорошо и содержал в порядке. Конечно, он не драил её с утра до ночи, просто не пачкал. Некогда ему было пачкать, дома бывал недолго, разбрасывать ему было нечего, да и кулинаром он не был, так что посуды грязной не водилось.

Вроде бы, куда уж лучше. Оказалось, есть куда.

За пару недель квартира стала какой-то нездешней.

За пределами моей комнаты, в которой Веронике было запрещено проявлять инициативу, она развернулась во всю силу своего природного таланта. Всё стояло почти там же, где и прежде, но немного иначе. По-другому падал свет на знакомые с детства углы. Как-то не так лежали старые покрывала на креслах, и в другом порядке были расставлены незамысловатые сувениры на полках.

Я не протестовала, потому что возразить было нечего: стало лучше. Вероника умела из ничего сделать уютное пространство.

Было это всё, с одной стороны, хорошо. А с другой — я отчётливо почувствовала, что квартира эта больше не моя. Комната — моя, а остальное уже нет.

Готовила у нас тоже Вероника. Там, где мне нужно было подумать, настроиться, напрячься и приложить усилия, у Вероники всё получалось незаметно, быстро и так изящно, что прямо завидно.

На завтрак Вероника баловала нас не какими-то там бутербродами — хотя что может быть утром вкуснее и удобнее нормального бутерброда — а чем-нибудь горячим и сытным.

Сейчас на моей тарелке, как и на остальных, лежал солидный такой жёлтый кирпич в красную крапинку.

— Что это?

— Омлет с помидорами, — поведал Эрик с набитым ртом. — Попробуй, не пожалеешь.

Я послушно отломила вилкой кусочек.

— Ого… Вера, ты талантище. Это же нечто замечательное, особенно, если вспомнить те подошвы, которые у меня называются омлетом.

— Просто я знаю пару бабушкиных секретов, — улыбнулась она.

— Эрик, тебе повезло, — констатировала я.

— Сто процентов, — кивнул он, продолжая поглощать свой завтрак.

Я ела молча, и две нехитрые мысли поочерёдно сменяли одна другую. Первая: ну как же это невозможно вкусно. Вторая: какая разница, что есть, и есть ли вообще, совершенно всё равно.

Когда я закончила, оказалось, что с двух сторон на меня очень заинтересованно смотрят.

— Понравилось? — спросила Вероника.

— Очень, — честно ответила я.

— Я тебе запишу рецепт вместе с секретами, — улыбнулась она.

— Не надо, Вера, — буркнула я и, увидев, как у неё совсем гаснут глаза, добавила. — Да мне правда понравилось. Но ни к чему мне это теперь. Некого больше баловать.

— Ладка, куда нам сегодня сходить посоветуешь? — поспешно и бодро встрял Эрик.

— В зоопарк.

Эрик вытаращил глаза.

— В любой непонятной ситуации с досугом иди в зоопарк, — пояснила я. — Не прогадаешь.

— А что, хорошая мысль! — разошёлся Эрик. — Вероника, ты иди, займись… — он покрутил пальцами перед лицом. — … чтоб до неузнаваемости! А я посуду помою.

Вероника без особого энтузиазма, но послушно отправилась в спальню наводить макияж. Эрик проводил её взглядом, одновременно нежным и обеспокоенным, и занялся тарелками.

— Знаешь, — проговорил он задумчиво. — Всё-таки очень боюсь я её в город выводить. Даже не столько дружинников боюсь, сколько кикимор. Веру слишком много народу знает. Разве ж эта раскраска поможет, если у кого-то зрение цепкое…

— И что делать думаешь?

— Пока понятия не имею. Есть мысль куда-нибудь за город нам с ней переселиться. Мне придётся на работу мотаться дольше, но так хоть спокойнее. Вот ещё немного встряхну её, станет полегче, и тогда подумаем о переезде. Ты здесь останешься, мы там. А я то туда, то сюда, по обстоятельствам. Как-нибудь справимся…

Говорил Эрик бодро, но от его монолога у меня даже под ложечкой засосало от отчаяния. И я поняла, что настало время выполнить мой жизненный план Б.

— Эрик, мне надо съездить в штаб.

— Куда?

— Да на Черняховского.

— Зачем?

— Заявление написать.

Эрик болезненно поморщился и вопросительно уставился на меня:

— Для чего это?

Я всё обдумала, и формулировку выучила наизусть, только что вслух не отрепетировала. Но придётся как-то без репетиций.

— Я собираюсь заявить, что отказываюсь от твоей опеки и прошу определить мой статус по стандартной процедуре. А потом, после комиссии, чтобы меня в интернат направили.

Эрик, прежде чем что-то произнести, мелко затряс головой, потом с тоской уточнил:

— Ты что, совсем дура?

— Может, совсем. Может, ещё нет. Не важно, Эрик. Так будет лучше.

— Кому лучше? — Эрик бросил тарелку в мойку и, закрыв глаза, сцепил руки на затылке.

— Мне. Мне будет лучше.

— В интернате?! Ты представляешь, что это такое? Не концлагерь, конечно, не те времена, слава Богу. Но место, где удерживают поражённых в правах, это последнее, куда надо стремиться… Что у тебя с головой, Ладка?!

— Я поняла кое-что. Я выживу только, если доломаю свою жизнь совсем и начну всё заново. В другом месте, в другой обстановке, с другими людьми, с другими проблемами. Если я останусь здесь, без Макса, без работы в дружине, и буду целыми днями сидеть в своей комнате, а ты будешь мне сопли подтирать и выгораживать меня перед комиссиями — вот тут я сломаюсь, и это будет конец.

— Нет! Категорически нет! — завопил Эрик. — Я тебе и думать об этом запрещаю!

— Извини, дядя, но тебя не спрашивают! Это моя жизнь… вернее, то, что от неё и от меня осталось. И я так решила.

— Ты хоть представляешь, что тебя ждёт?

— Наслышана.

— Какой бред! Какая несусветная глупость!..

— Ещё скажи: «Какая чёрная неблагодарность!» — фыркнула я нервно.