Наталия Шитова – Неспящая [=Кикимора] (страница 44)

Я кивнула.

— Зря. Не стоит копить дисциплинарные нарушения с самого начала.

— Да наплевать.

Мы с Эриком сидели на ободранной скамейке в больничном саду.

Дядя быстро поправлялся после операции, ему уже несколько дней как разрешили гулять и дышать свежим воздухом и скоро должны были выписать домой на амбулаторное лечение. Раны затягивались хорошо, но повреждённые связки напрягать было нельзя, чтобы не потерять голос окончательно, и Эрик шептал.

Он много чего нашептал мне, пока я глотала слёзы, сидя рядом с ним. Мой добрый заботливый Эрик, он очень за меня переживал.

— Тебе придётся переехать обратно, ко мне, — сказал он задумчиво.

— Ни к чему.

— Я оставлю полную опеку над тобой, независимо от того, какую группу тебе присвоят. Поэтому не бойся, ты не окажешься в интернате ни при каких обстоятельствах. Я буду отвечать за всё, что с тобой произойдёт. Я знаю, ты постараешься не подводить меня, но лучше, если ты будешь постоянно у меня на глазах.

— Эрик… Эрик, ты славный. Ты лучший дядюшка на свете. Но ты не заменишь мне Макса, поэтому не старайся. И не волнуйся так. Я справлюсь сама.

— Конечно, справишься. Я только немного помогу. И я никого не собираюсь заменять, у меня, как ты знаешь, особая сфера ответственности, — Эрик потрепал меня по плечу и притянул к себе.

— Ты слышал, что Марецкий собирается сделать с подвалом?

— Я постараюсь его переубедить.

— А если не выйдет?

Эрик помрачнел и пожал плечами:

— Поживём — увидим. Не знаю пока. Если уж смотреть в корень, я сам виноват во всём. Если я потеряю подвал, то это только моя вина. Ты мне сама же и говорила об этом там, в скорой. Всё случилось из-за Вероники. А Вероника — это моя ответственность от начала и до конца… Ты уверена, что она в надёжных руках?

— Да.

— Это хорошо. Спасибо тебе. Вот выпишут меня, я сразу же займусь этим.

Я посмотрела на его решительную физиономию.

— Эрик, кроме Вероники в подвале ещё дюжина народу, с которыми неизвестно что будет теперь.

Он взглянул виновато:

— Знаю. К счастью, там никому не грозят ни опасности, ни особые неприятности, если Марецкий пустит их по стандартной процедуре. Только, пожалуй, тот последний мальчик, которого ты тогда привезла. Он недавно вышел из кокона, и мне сказали, что он неплохо держался и вполне мог бы рассчитывать на третью группу. Но он несовершеннолетний, и его обязаны вернуть родителям или туда, куда укажут родители… то есть, туда, от чего ты его тогда спасла. Но его проще будет спрятать, он безопасен, его не будут так упорно искать. А вот Вероника…

Я вздохнула.

— Достал я тебя с Вероникой, — кивнул Эрик и тоже вздохнул.

— Есть немного, — согласилась я. — То ты её в упор не видел, а теперь только о ней все и мысли.

— Что значит, «в упор не видел»?! — возмутился Эрик, и даже среди шёпота прорезался вдруг сиплый голос.

— Да не ори ты! — испугалась я. — То и значит! То ты не замечал, что она с самого начала в тебя втрескалась по уши…

— Ну… — Эрик безнадёжно развёл руками. — Не хотел замечать, видимо. А потом… Сам не подозревал, как внезапно и стремительно могут открыться мои глаза.

— Шутишь? Или правда влюбился? А как же твоя Светка? Или как там её?

Он усмехнулся и пожал плечами.

— Вот ещё на мою голову… — проворчала я. — Хотела я, чтобы ты поумнел, наконец. Но не такой же ценой!..

Эрик снова обнял меня за плечи, и мы сидели так молча, каждый в своих горьких мыслях.

— О-о-о… — вдруг скорбно протянул Эрик. — Да, этот — не Виталик. Этот из-под земли достанет…

Я взглянула туда, куда смотрел Эрик.

По дорожке больничного сада энергично шагал Марецкий. Не в гражданском, в форме командного состава дружины. Карпенко так одевался только в случаях неумолимой официальной необходимости.

Марецкий подошёл, поздоровался, пожал руку Эрику. Потом окинул меня оценивающим взглядом и спросил:

— Как самочувствие? По десятибалльной шкале? Только честно.

— Честно? Физически — на девятку. Об остальном, Лёша, лучше не спрашивай… Или мне тебя теперь Алексеем Ивановичем величать?

— На людях лучше бы обойтись без «Лёши», а наедине — неважно, — усмехнулся он. — Я зачем, собственно, пришёл. К Эрику у меня есть разговор о грядущих изменениях на передержке, но это не так срочно…

— А я бы поговорил, — решительно возразил Эрик. — Если то, о чём мне рассказали недавно ребята, правда…

— Это правда, — кивнул Марецкий. — Мы будем действовать так, как предписано нашими инструкциями и законом. Благотворительностью дружина больше заниматься не будет и человеколюбием прикрываться тоже не станет.

— У тебя это так называется? — глаза Эрика сузились от гнева.

— Послушай, Малер, — спокойно возразил Марецкий. — Ты же знаешь мировую статистику. Где-то заболеваемость на спад пошла, а у нас, увы, выявленных заболевших меньше не становится. А трагических последствий теперь меньше только потому, что у нас введены эффективные процедуры контроля и надзора. И у нас эти процедуры куда гуманнее, чем в иных местах…

— Ага, давай, с какой-нибудь Сомали сравни! — прошипел Эрик.

— Не перегибай. У нас хорошие законы о ККМР. Сложные, но хорошие. Они работают, надо всего лишь их исполнять. И тебе придётся их исполнять. И ещё тебе придётся исправить свои ошибки и просчёты, которые при попустительстве Карпенко привели к нескольким трагедиям. Прежде всего — оказать помощь в задержании кикиморы первой группы Вероники Сошниковой. Я знаю, что не ты её прятал… — тут Марецкий многозначительно посмотрел мне в глаза и снова повернулся к Эрику. — … но именно ты, Малер, её отыщешь, я надеюсь. Если, конечно, тебе интересно и важно то, что будет теперь происходить на штабной передержке. Я открыл в управлении вакансию на твоё место, отзову я её или нет — это будет зависеть только от тебя. Пока ты на больничном, у тебя есть время подумать.

Эрик молча смотрел в сторону, его скулы ходили ходуном.

— Да, — ответил он, наконец. — Я уже над этим думаю.

— Отлично, — кивнул Марецкий. — Ну, а теперь то, за чем я собственно пришёл: за тобой, Лада. Пойдём, поговорим.

Я обняла Эрика на прощание — он успел сунуть мне в карман пару купюр и конфету — и пошла вслед за Марецким к выходу с больничной территории.

— Во-первых, — произнёс Алексей, когда я с ним поравнялась. — Осознай, наконец, что дружеские поблажки кончились. Я не буду, как это делал Виталий, пытаться стать всем отцом родным и закадычным другом. Ты всё хотела, чтобы я бросил над тобой подшучивать, так вот, свершилось. И это был последний раз, когда ты не подчинилась требованию дружинника, и это не имело неприятных для тебя последствий.

Я промолчала. Марецкий внимательно посмотрел на меня и, видимо, решил, что я хорошо расслышала сказанное и поняла.

— Во-вторых, ты слышала, что я сейчас сказал Эрику. Я даю вам обоим время до окончательного выздоровления Малера. Не знаю, как вы с ним между собой договоритесь и что предпримете, но к тому дню, когда Эрик приступит к работе, Сошникова должна сидеть в подвале в камере, готовая предстать перед комиссией. А дальше будет так, как полагается по закону. Карпенко, добрая душа, только грозил и увещевал. Я же не буду сотрясать воздух. Это моё первое предупреждение вам, касающееся Сошниковой, оно же последнее. Если Вероника не вернётся на передержку, на твоего дядю будет заведено уголовное дело за преступное самоуправство и длительное уклонение от законных действий в отношении опасного существа. Тебе в этом случае тоже придётся отвечать, и я гарантирую, что ты сядешь. Сядешь, конечно, ненадолго, но учитывая твой новый статус, вряд ли когда-нибудь выйдешь на свободу, окажешься в задрипанном режимном интернате где-нибудь в глуши.

— Лёша, ну что же ты за скотина такая? За что ты мстишь мне? За недополученные премии?

Он покачал головой и страдальчески возвёл глаза к небу.

— Будем считать, что я этого не слышал, — мрачно проговорил он. — У тебя сейчас горе, и соображалка тебе явно отказала. Иначе ты поняла бы, что никому я не мщу, просто пытаюсь поставить дело, как полагается, а не как кому-то хочется. А если не понимаешь, так просто поверь. Да, я хотел продвижения, и этому назначению я рад. Хотя лучше бы меня отправили варягом куда-нибудь в другой регион, где я никого не знаю. Гонять тех, с кем вместе столько лет в одном дерьме ковырялись, очень тяжело. Каждый второй сейчас норовит сделать оскорблённое лицо и упрекнуть, как же это я за один день забыл, каково простому дружиннику приходится. Да не забыл я ничего! Просто я намерен спрашивать со всех одинаково и требовать одного: соблюдения инструкций…

— И ментолин колоть запретишь?

— Без моего ведома — да. Уже запретил.

— Лёш, мне надо было быть на прощании с Максом, неужели так трудно было об этом вспомнить?!

Он неожиданно смутился. Не то чтобы так уж явно, но от моих слов ему стало не по себе.

— Мне жаль, Ладка. Всё сложилось отвратительно, нелепо и… Я думал о том, чтобы тебя разбудить, и я готов был дать распоряжение. Но потом посоветовался с ребятами, и мы решили оставить всё, как есть.

— Посоветовался? Вот как… Ну, ладно, всё равно ничего не вернёшь. Расскажи, Лёша, что случилось с Максимом?

Мы как раз выходили с территории больницы через проходную, и Марецкий взмахнул рукой:

— Да, хорошо, я расскажу. Давай сначала в машину сядем.

Мы сели в штабной автомобиль, в котором раньше передвигался Карпенко. Марецкий оценивающе оглядел меня краем глаза, недовольно поморщился, но обещание своё решил сдержать.