Наталия Шитова – Неспящая [=Кикимора] (страница 18)

— Думай, что хочешь, запретить не могу, — проговорил он и хрипло покашлял. — Я ничего об этом не знаю.

— Макс собирался к тебе зайти. И я уверена, он заходил. Где-то здесь в квартире или рядом снаружи отзывается его телефон. Где он?

— Из-за той истории ты решила, что я телефонный клептоман? — устало пробормотал Корышев. — Я ничего не знаю о Серове. Не встречал его и не прятал его телефон.

— Ты врёшь!

Кикимора пожал плечами и промолчал.

Я вынула телефон и вызвала Макса.

— Слышишь?

Корышев нахмурился, прислушиваясь.

— Слышу, — согласился он.

— И что это?

— Откуда мне знать?

Песня оборвалась. Я не сбрасывала вызов, но песня оборвалась. Я позвонила ещё раз: «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети»…

— Дим, — жалобно сказала я. — Неужели трубка Макса разрядилась?!

Баринов приобнял меня и потёр моё плечо:

— Не паникуй. Мы всё выясним.

Я отвернулась, пряча лицо. Моих слёз никто никогда не видит, это моё правило.

— Слушай, Корышев… — Димка без злобы, но уже раздражённо повернулся к кикиморе. — Пропал наш товарищ, и это для тебя очень серьёзно, как ты понимаешь. Мы ж тебя наизнанку вывернем.

— У вас есть факты, что я к этому причастен? — вздохнул Корышев. — Музыка за стеной — это всего лишь музыка за стеной. А теперь у вас даже и она не играет.

— Но мы все, все четверо, можем подтвердить, что слышали звонок.

— Вы можете сказать, что слышали, но подтвердить это вам нечем, — усмехнулся Корышев. — Ищите, давайте… Я даже сопротивляться не буду. Можете разобрать полы, сломать стены, вскрыть потолок, но вы не найдёте здесь ни живого Серова, ни мёртвого Серова, ни телефона. Давайте, вперёд. Мне хоть будет, на что пожаловаться вашему начальнику. А так не жаловаться же мне на то, что вы ввели мне запрещённый препарат. Эка невидаль в наше время, прямо немыслимо представить…

Баринов молчал. Ситуация действительно оборачивалась не в нашу пользу.

— Слушайте, дружинники, — с плохо скрытым раздражением сказал Корышев. — Я не ем надзирателей ни на ужин, ни на завтрак. Оставьте меня в покое. Я не виноват, что вам что-то показалось, привиделось и послышалось. Снимайте с меня наручники и убирайтесь к чёртовой матери!

У Баринова грозно затрещала рация. Он потянул её из держателя на рукаве.

— … Всем группам в районе Новолитовской и поблизости! Ситуация ноль! Срочно нужна силовая поддержка!

Димка с сожалением цокнул языком:

— Ну как назло, ни раньше, ни позже… Лад, я бы промолчал, но по нулёвке надо ехать.

— Ты кому объясняешь? — вздохнула я.

— Баринов на Мира! — отозвался он в микрофон. — Выезжаем на точку!

Там тоже какая-то беда на этой Новолитовской. И раз ситуация ноль, значит, или кто-то из наших, или обычные люди в опасности. И все дежурные группы, кто сравнительно недалеко, отзовутся и поедут, если, конечно, совесть не потеряли. Баринов не потерял.

— Ребята, в машину, быстро! — скомандовал Димка.

Его напарники моментально исчезли из квартиры.

Баринов нетерпеливо кивнул и мне:

— Ну, что стоишь? И ты давай в машину.

— Вам нельзя меня брать, ты же знаешь.

— А мы тебя в машине запрём. Отработаем вызов и сюда вернёмся. Этот… — Баринов мотнул головой в сторону кикиморы, — … в наручниках и ссаных штанах из квартиры никуда не денется.

— Давай, я лучше здесь останусь. На всякий случай.

Баринов на несколько секунд задумался.

— Ладно, оставайся, — решил он. — С руками за спиной он будет вести себя хорошо… Правда, Корышев?

Кикимора покосился на нас и, не открывая рта, утвердительно угукнул.

Я пошла за Бариновым в прихожую.

— Ты повнимательнее с ним, — серьёзно сказал Димка, выходя из квартиры. — Так-то он в нашей конторе на хорошем счету, но сейчас он зол, оскорблён и унижен, поэтому лучше к нему близко не подходи. Не рискуй. Дождись нас. Я ещё по пути с Карпенко поговорю, расскажу всё, как есть, посмотрим, затеет он расследование по форме или скажет нам Корышеву извинения принести…

— И если извинения?

Баринов оглянулся, уже спускаясь с лестницы:

— Тогда извинимся. А душу из него потом всё-таки вытрясем. Я ж его насквозь вижу: он что-то знает, но не хочет говорить.

Я захлопнула дверь и вернулась в комнату. Корышев сидел на прежнем месте у стены, и его несильно, но заметно потрясывало.

Увидев меня, он демонстративно отвернулся.

Я села на диван, вынула телефон, набрала Макса. «Аппарат абонента выключен…»

Что же с тобой случилось, Максюша?

Я редко так его вслух называю, и только наедине. Он всегда напускает на себя такой суровый вид, и это с ласковым именем совсем не вяжется.

Когда ввели закон о поднадзорных группах, выяснилось, что я, так мечтавшая быть официально зачисленной в дружину, должна забыть об этом раз и навсегда. Всего лишь потому, что я дочь кикиморы. Поняв, что за мной теперь будут постоянно наблюдать, что надо мной будут стоять опекуны и держать свечку надзиратели, я была в отчаянии. Спасибо Карпенко, тогда он ещё отнёсся ко мне если не как к дочери полка, то как к сестре дружины, то есть, как к одной из них. И надзирателя выделил самого образцового, как он сказал. Я плохо знала Максима Серова: только в лицо да по имени, невозможно же завести приятельские отношения со всеми дружинниками сразу. Известно про него было только то, что он унылый педант и кикимор ненавидит. Так что, представив себе угрюмую физиономию своего надзирателя, я поблагодарила судьбу за то, что плановые визиты по графику полагаются всего раз в две недели, и это можно пережить.

И началась моя жизнь в качестве поднадзорной. Максим приходил точно по графику. Был вежлив, вопросы задавал только предусмотренные инструкцией, подсовывал лист посещений на подпись, произносил все необходимые напутственные слова и исчезал. «Я занимаюсь с тобой ерундой», — сказал он мне как-то с досадой. — «Это такой бредовый закон! Ясно же, что ККМР к генетике никакого отношения не имеет». «Так не приходи, в чём дело-то?» — удивилась я. — «Давай, я тебе лист этот на год вперёд подпишу». Он только головой покачал: «Нет, будем делать всё, как положено. Надо так надо».

Он приходил, как и раньше, один раз в две недели по графику и иногда без предупреждения, записывая это в лист посещений, как внеплановый визит. Только дурацких вопросов по инструкции больше не задавал. Мы просто беседовали о том, о сём. Оказалось, что Макс совсем не угрюмый и не злой, что он много знает, умеет заразительно улыбаться и неплохо справляется с починкой бытовой техники. Руки у него были умелые, движения плавные, а вечно печальный взгляд… ну, что ж, видимо, была к тому причина.

Однажды он приехал внезапно, не в гражданском, как ребята обычно ходят по квартирам, а в форменной куртке, порезанной и заляпанной свежей кровью. Показал глубоко пропоротые царапины на шее. «Ты извини», — сказал он виновато. — «Я не могу в таком виде дома появиться. Мне надо привести себя в порядок. Пустишь?» Я обработала ему раны, выстирала, высушила и зашила куртку, не задавая вопросов. «Всё, можешь идти. Теперь жена не испугается». «Да не жена», — усмехнулся он. — «Я с отцом живу. У него от такого зрелища третий инфаркт случиться может».

И вот как-то раз я поймала себя на том, что к плановому визиту своего надзирателя стараюсь надеть одёжку покрасивее. И мне казалось, что он это замечает. А на службе я пыталась не сталкиваться с ним и в рейды с его группой не напрашивалась. Мне казалось, что будет заметно, как я на него глазею.

«Зачем ты столько времени проводишь с кикиморами? В подвале за ними ухаживаешь, в рейды вмешиваешься?» — спросил он как-то, и в его голосе прозвучало осуждение. «Помогаю. Просто помогаю. Должен же им кто-то помогать», — ответила я. Макс тогда ничего не сказал, но было видно, что мой ответ ему не очень-то понравился. И мне это было неприятно. Я всё равно бы делала то, то считаю нужным, в любом случае, но оказалось, что мнение Макса для меня важно. И мне было нужно понять, почему он меня не одобряет. На следующий день я кинулась выведывать информацию о Максе, и знающие люди в дружине меня просветили, что несколько лет назад Максим потерял брата, который влюбился в девчонку-кикимору, жил с ней, любил-лелеял, научился помогать в коконах, а она убила его. Без умысла, конечно же. Просто так получилось, так у кикимор бывает. Мать Макса от такого горя оправиться не смогла и вскоре умерла, и теперь мой надзиратель своих поднадзорных кикимор не жалует ещё сильнее, чем прежде, хотя на его работе это не отражается, он просто следует инструкциям.

Однажды Макс появился у моей двери поздно вечером с двумя огромными коробками с пиццей. «Это что, внеплановый визит?» — удивилась я. «Не совсем. У тебя чай есть? А то вот», — он тряхнул коробками. — «С самого утра поесть было некогда». «Так, что аж переночевать негде?..» — дёрнул меня чёрт за язык. «Нет, с этим-то как раз всё в порядке, — неловко усмехнулся он и пожал плечами. — «Извини, кажется, я плохо подумал… Ничего, поужинаю дома». Он ушёл, а я всю ночь прошмыгала носом на пустой кухне. Мне так хотелось как-то вернуть Макса, но я не представляла себе, как. Позвонить и сказать, что ничего такого я в виду не имела, и что он неправильно меня понял и зря ушёл? Чем дольше я раздумывала, позвонить или нет, тем этот звонок становился всё более бессмысленным. В следующий раз Макс пришёл только в день очередного планового посещения и ничем не подал вида, что между нами что-то не срослось.