Наталия Репина – Пролог (страница 20)

– Их после еды вообще.

– Сейчас Диля уйдет, завтракать будем.

– Время теряем.

Регина исчезла из комнаты, вернулась с ломтем черного хлеба и стаканом воды. Внимательно проследила, как Маша ест хлеб и пьет воду. Вопросов у нее было много, но задавать их она не решалась.

Они решили пойти погулять. Регина думала показать Маше город, но обнаружилось, что показывать особенно нечего, и они пошли в парк. День был будний, но в парке толпилось полным-полно мамаш с колясками, визжащих девочек в панамках и мальчишек в растянутых трусах, роющих в песочнице подземные ходы. Маша смотрела на них теперь с замирающим ужасом.

Они купили себе по эскимо – толстая мороженщица, утираясь локтем и сдувая с кончика носа капли пота, с недоумением посмотрела на глухой Машин наряд. И в самом деле, становилось все жарче. Прошли через детскую площадку, обогнули прозрачно светящиеся красные и желтые конусы ситро и дальше, дальше, мимо шахматных и доминошных столов, мимо по-деревенски повязанных платками бабушек на лавочках, туда, вглубь парка, где он переходит в лес, а звенящая жара сменяется влажной прохладой.

Почти всю дорогу они молчали, как будто начать говорить можно было только по достижении леса. А в лесу Маша неожиданно спросила:

– Комната – твоя собственная?

Раньше Регина бы не рассказала. Но теперь, после такого доверия с Машиной стороны, надо было рассказать.

Комната принадлежала одной из ее бабушек, кажется, троюродной. Бабка умирала. Другой родни она не имела. Регина же не поступила в МГУ, приехав сразу после школы из далекого поселка Остров Псковской области. Заключили честное и несентиментальное соглашение: Регина живет, ухаживает за бабкой и наследует комнату. Бабка умерла тихо и быстро, как будто только и ждала Регининого приезда. Но тайна была не в этом, а в родителях.

Дело в том, что Регина была незаконнорожденная. В первый раз она прочитала это слово в книжке о дореволюционной жизни – сейчас уже плохо помнилось, но там была какая-то гимназия, и вот к одному бедному гимназисту в положенные для посещения дни приходила мать, и все смотрели на нее косо, а сына ее, бедного гимназиста, никто не любил и не уважал, потому что он был «незаконнорожденный». На всем этом был привкус жалости, да, но жалости снисходительной, скорее жалкости. Регина уточнила слово у мамы. Мама неохотно объяснила.

– Значит, я тоже незаконнорожденная? – почти обрадовалась Регина, которая наконец-то нашла для себя определительное слово. Тем самым решалась проблема, которая мучила ее довольно давно.

Мама промолчала. Если ей надо было подтвердить неприятную правду, она просто ничего не говорила.

Отец был грезой Регины, богом – если под богом понимать некое высшее существо, про которое ты точно знаешь, что оно есть и оно прекрасно, но которое почти не обнаруживает своего присутствия. Он был – она это точно знала. Иногда он упоминался в маминых разговорах с бабушкой. Иногда он вспоминался: «Когда мы с твоим отцом…» Он явно был прекрасен, поскольку был авторитетом для мамы – на его оценку того или иного события она иногда ссылалась как на непререкаемую. Вопрос был в последнем пункте: почему он не обнаруживает своего присутствия. Мечты об их наконец-то встрече занимали Регинино воображение, сколько она себя помнила. Он появлялся, когда она спасала ребенка из огня; она, смертельно раненная, умирала у него на руках от выстрела врага народа; она выводила заблудившихся в лесу людей, и первым встречал ее он, обнимал и прижимал к груди.

Однажды – ей было десять лет – собирались ложиться спать. Они с мамой спали в одной комнате, бабушка и младший мамин брат – в другой. И тут зазвонил телефон. У них был телефон – стараниями отца, кстати, – и весь дом ходил к ним звонить.

– Да… – сказала мама, – да… да?.. ну давай… ну как… нормальная для десяти лет… на тебя, моего почти ничего… ну посмотри…

Она говорила неохотно, и Регина, которая давно научилась по маминым ответам и интонациям восстанавливать ее собеседников и содержание разговора, замерла: это отец, и он хочет на нее посмотреть. Но зачем же мама так? Вдруг его отпугнет этот небрежный тон, вдруг он передумает?

Он не передумал. В замершем, на всякий случай, состоянии она прожила три дня до воскресенья, а в воскресенье, одетая в лучшее платье и новые туфли, была отправлена играть во двор с Таткой Киселевой. Татку она не очень любила, но больше никого не оказалось. Пришлось посвятить ее в суть дела. У Татки отец был, она не очень поняла масштаб происходящего, но в дело включилась. Они то выбегали на дорогу посмотреть, не идет ли отец, то увлекались игрой и забывали о предстоящем визите.

Первой его заметила Татка.

– Глянь, не твой? – спросила она, мотнув головой на дорогу.

В самом ее конце обнаружилась крупная мужская фигура в черном костюме. Фигура несла торт, держа его чуть на отлете. Парадный вид, торт… наверное, да. Но он какой-то старый, даже издали.

Мужчина остановился. Присел и, поставив торт на землю, стал завязывать шнурок.

– Точно он, – сказала Татка.

Регина попыталась вести себя как ни в чем не бывало те несколько минут, которые он шел по дороге к их дому. Он прошел, равнодушно скользнув по ним взглядом (в Регининой версии они бежали друг навстречу другу, раскрыв руки, и звучала прекрасная музыка). Зашел в их парадное.

– Точно он, – повторила Татка.

Спустя мгновение в окне появилась мамина голова:

– Гуля!

Регина молча нырнула в прохладную сырость парадного, забыв попрощаться с Таткой. Все пошло не так, с того самого момента, как они не раскинули друг другу руки. Все в ней окаменело, но не потому, что не раскинули, а потому, что сразу стало понятно: и дальше навсегда все будет по-другому, и никогда ей уже не спасти никого из горящего дома.

В темной прихожей он неловко прижал ее к своему черному костюмному боку. Он оказался высоким и полноватым – когда она, задрав голову, посмотрела на него, то увидела только аккуратно выбритый висок над вялым пельменным ухом и зоб между подбородком и воротником. Глаза у него были серые и водянистые.

Он подарил ей настоящие часы. Но она настолько окаменела, что не смогла его толком поблагодарить и спряталась с ними за диваном. После его ухода ей влетело от бабушки и за это (что было понятно), но (что обидно) и за то, что она брала сыр с тарелки руками. Она всегда брала сыр с тарелки руками, и было нечестно сначала не предупредить о том, что сегодня надо по-другому, а потом ругаться.

Больше она мало что запомнила об этой встрече. Сидели, разговаривали, он смешно шутил. Шутил он снисходительно, голос у него был довольно высокий. Вообще он был из другого мира. Там, где она жила, не разговаривали так, как он, и, кстати, не так шутили. И предмет разговора был непривычный – что-то про культуру.

Она продемонстрировала ему свои достижения: кроссворд на тему древнегреческой мифологии, который был горячо одобрен мамой и даже дядей и торжественно послан в журнал «Пионер». Он кроссворда не одобрил. Объяснил Регине, что слово «кроссворд» происходит от английских cross – что значит «крест» и word – что значит «слово». То есть слова должны перекрещиваться, и чем больше, тем лучше. У Регины же они стояли, так сказать, взявшись за руки. Почти не встречаясь.

Потом она исполнила ему пьесу Чайковского «Зимнее утро» и тут получила одобрение, почти удивление. Затем последовал коронный номер – первая часть «Лунной сонаты». Но он неожиданно спросил, как она думает, о чем эта музыка. Она никак не думала, вообще не думала, что музыка может быть о чем-то. И он объяснил ей, что это такие осторожные шаги чего-то, что хочет стать сильным и пробиться к свету, но на него постоянно наступает темнота. И в результате темнота побеждает.

Кроссворд действительно журналом был не принят, а когда в сентябре на уроке музыки им поставили «Лунную сонату», она воспроизвела отцовский рассказ (без ссылки на автора) и получила восторженное одобрение учителя музыки Александра Петровича. Он уважал ее потом года два, наверное. Так что все подтверждалось: отец был богом.

Но бог спустился на землю, чтобы проверить, насколько хороша его дочка, и в целом дочка оказалась нехороша: она это почувствовала. Это подтверждали и особо раздраженные бабушкины интонации, и странная молчаливость мамы весь оставшийся вечер.

Единственным способом исправить это невозможно плохое положение была музыка. «Зимнее утро» ему понравилось, явно понравилось, он сказал «ого». Она придумала финт: попросила маму попросить его послушать ее как-нибудь еще. И причина была: она готовилась к конкурсу.

Учительница музыки из кружка, в который она ходила, дала ей, помимо «Утра», «Бабу-ягу» и «Сладкую грезу». С утром и грезами проблем не было. Баба же яга была непроста, главная трудность заключала в том, что все время надо было держать один бойкий и немного агрессивный темп, то наращивая crescendo, то уходя в diminuendo. В принципе она справлялась. Отец появился, послушал, оживился и действительно провел с ней некоторое время, объясняя какие-то вещи про музыку и показывая некоторые приемы. Он объяснял лучше, чем учительница из кружка, а когда Регина поделилась этим с мамой, та сказала: «Небось! Он в твоем возрасте в Москве в Малом зале выступал!» Регина не знала, что это значит, но интонация говорила сама за себя.