Наталия Перевезенцева – Правдивые истории о жизни старых районов Петербурга. Колодцы времени (страница 2)
Сейчас здания портовых складов перестроены в небедный отель, и этот уголок Старого Петербурга, как и многие другие, увы, потерял свое своеобразие.
Итак, наш дом № 10 по Тучковой набережной принадлежал до 1918 года Елисеевым. Но как-то так случилось, что с самого начала стали в нем селиться художники. Возможно, их привлекал великолепный вид на Петропавловку, светлые помещения, которые можно было использовать под мастерские. Во всяком случае, в доме успели пожить и живописец М. Клодт, и старший товарищ передвижников Г. Мясоедов, и Е. Волков, и Н. Бруни. Какое-то время здесь снимали квартиры И. Крамской и И. Шишкин. Но вот в 1887 году известный архитектор Гавриил Барановский надстраивает дом, и наверху появляется великолепная мастерская с огромным окном, выходящим на Петропавловку. С 1898-го по 1910 год её снимает Архип Иванович Куинджи. Здесь же находится его квартира.
Архип Иванович был удивительным человеком. Он родился в Мариуполе, его семья имела греческие корни, сначала фамилия звучала «Еменджи». Вариант «Куинджи» появился только в 1857 году и означал по-татарски «золотых дел мастер». Это была профессия деда Архипа Ивановича.
Никакого образования Куинджи фактически не получил. Однако он так любил рисовать, так стремился «выучиться на художника», что сумел преодолеть все препятствия, приехать в Петербург, стать вольнослушателем Академии художеств и, в конце концов, – знаменитым художником. Картины его поражали современников. Известно, что, когда он выставил «Лунную ночь на Днепре», посетители выставки просили разрешения заглянуть за холст – нет ли там подсветки. Кстати, Куинджи был первым, кто организовал «выставку одной картины». И ведь на неё приходил смотреть «весь Петербург»! Люди в очереди стояли, чтобы посмотреть не на жанровую картину, не на портрет известной личности, а на пейзаж. Слухи сопровождали художника – говорили, якобы известный химик Менделеев (с которым Куинджи действительно дружил) подсказал ему рецепт каких-то удивительных светящихся красок. Увы: хотя Куинджи, как и всякий художник, экспериментировал с красками, светятся они не потому, что какие-то особенные, а потому, что «особенным» был глаз мастера.
В жизни Куинджи есть некая тайна. В расцвете сил, будучи знаменитым, богатым, всеми признанным, он вдруг перестал выставлять свои картины и даже очень долго никому не показывал их. Что это было, почему – можно только строить догадки.
Но работать Куинджи не переставал. И продолжал преподавать. По воспоминаниям современников, Куинджи был замечательным педагогом. Часто случается, что мастер навязывает молодым своё видение мира, свой стиль, и ученики превращаются в маленькие копии учителя, эпигонствуют. Так бывает и в литературе, и в изобразительном искусстве. А вот Куинджи сумел воспитать разных художников, не подавить их индивидуальность, а наоборот – выявить её.
Архип Иванович был не только замечательным педагогом, но ещё и удивительно добрым человеком. Сколько он помогал своим ученикам, и не только своим. Он за свой счет возил их в Европу, где они осматривали музеи и художественные выставки. На его пожертвования в Академии были организованы Весенние выставки, где наиболее талантливые живописцы могли получить поощрительные премии.
Сейчас в мастерской и квартире Куинджи – музей. Я провела опрос моих знакомых, людей интеллигентных, и выяснила, что никто из них в этом музее никогда не бывал. К своему стыду, я тоже попала в него совсем недавно. Может быть, кого-то музей разочарует – не так много мемориальных вещей, работ Куинджи практически нет. Но почему тогда возникает ощущение подлинности пространства, так притягивает громадное окно, выходящее на Малую Неву? Мистика или нет, – но пребывание в этих стенах человека незаурядного, большого таланта, не могло пройти бесследно. И стены мастерской запомнили это и пытаются передать нам…
Но не только художниками славен дом 10 по набережной Макарова. Здесь, в квартире Михаила Лозинского, когда-то находилось издательство «Гиперборей».
Журнал под этим названием выходил с октября 1912-го по декабрь 1913 года. В его издании принимали активное участие Николай Гумилёв и Сергей Городецкий. А кабинет Лозинского видел и Анну Ахматову, и Осипа Мандельштама, и Георгия Иванова и многих других поэтов «серебряного века». Кстати, Гумилёв и Ахматова жили неподалёку, на углу Среднего проспекта и Тучковой набережной. Они шутливо называли своё жилище «тучкой».
Михаил Лозинский, блистательнейший переводчик, был ещё и обаятельным, тактичным и глубоко порядочным человеком. Гумилёв говорил, что, если бы пришлось показывать жителям Марса образец жителя Земли, выбрали бы Лозинского – лучшего не нашли бы.
Здесь, в квартире Лозинского, был подготовлен к изданию второй сборник Ахматовой – «Чётки», принесший ей настоящую славу. И ещё надо добавить, что собиравшиеся у Лозинского были очень молоды. Гумилеву в 1914 году было 28 лет, Ахматовой – 25, Мандельштаму – 23. Не обходилось без шуток, розыгрышей. Так, направляясь в «Гиперборей», Мандельштам, задыхаясь от смеха, повторял:
А на одном из заседаний авторы только что вышедших книг должны были сидеть в лавровых венках…
Старинный дом на Тучковой набережной хранит память о замечательном художнике Архипе Ивановиче Куинджи, о поэтах и писателях «серебряного века»… и в то же время остается жилым домом.
Прощаясь со Стрелкой, опять вспомним известного ревнителя петербургской старины. Вот что он пишет:
«Наиболее цельный и самый старинный квартал сохранился, кажется, у Тучкова переулка на Васильевском. Здесь по Волховскому переулку тянутся низенькие плоские построечки едва ли не Петровского времени (такие же низенькие, но не столь старинные постройки тянутся по Иностранному переулку). Здесь же неподалёку, на углу Тучковой набережной и Тучкова переулка находятся и старинные, теперь заколоченные флигеля, амбары, вообще залы церковных построек и служебные флигеля домов 29 и 31 по Кадетской линии. <…> Прекрасные дома на углу Среднего проспекта и набережной, старинные амбары, отлично обработанные дворы и особняк на Биржевом переулке – как всё это вместе (особенно с бывшим старым Гостиным двором) типично, цельно! Какой прекрасный угол старины сохраняется здесь… Ещё и теперь любитель старины не пожалеет о потерянном времени, если заглянет сюда»[1].
Боюсь, что любителю старины, ныне заглянувшему в Биржевой переулок, придется пожалеть о своей опрометчивости. За елисеевскими складами возведен элитный жилой комплекс «У Ростральных колонн». Оценку этому архитектурному монстру и его уместности в «цельном и самом старинном квартале» я давать воздержусь. Боюсь, что эмоции перехлестнут через край…
А теперь вспомним, что мы рассматриваем остров с высоты. Перелетев Кадетскую и Первую линию, сделаем несколько кругов над квадратами жилых кварталов – центральной частью Васильевского. И тут самое время вспомнить о знаменитых каналах-линиях, о грандиозных, но не сбывшихся планах превращения одного отдельно взятого острова то ли в блистательную Венецию, то ли в уютный Амстердам.
Иногда строительство каналов на Васильевском рассматривают как «царскую блажь» – захотелось, мол, Петру построить город нового типа, сказал «небывалое бывает», а против природы не поспоришь, – вот и не вышло ничего из «Нового Амстердама». Но мне кажется, что, при всей грандиозности своих планов, Петр всегда твёрдо стоял на земле, даже когда приказывал рыть каналы. Недаром он, хоть и одобрил план Ж.-Б. Леблона, создавшего в 1717 году модель «идеального города», но внес в него свои коррективы. Утверждённый проект 1718 года вполне разумен: главная площадь с правительственными учреждениями на юго-востоке (на Стрелке), вокруг – комплекс административных, торговых и научных учреждений. Сетка каналов – не для красоты, а для вполне конкретных целей: транспортная сеть, осушение местности, водоснабжение, борьба с пожарами, наконец. Раз главные фасады домов выходят к воде, то план предусматривает удобные внутриквартальные проезды (они даже сохранились, только теперь это узенькие переулки, вроде Академического). И, кстати, разлиновка местности оказалась очень удобной: в отличие от других частей города, на Васильевском легко ориентироваться.
Наверное, всё дело в том, что планы Петра воплощали в жизнь совсем другие люди, уже после его смерти. И каналы прошли не там, где предполагалось, а кое-где вообще не были прорыты. К тому же, перестав чувствовать угрозу петровской дубинки, радостно бежали из проклятого города многие его жители, в том числе и самые именитые. Ну, а при малолетнем императоре Петре II двор вообще переехал в Москву, и Петербург пришёл в запустение. Тут уж было не до каналов.
Васильевский остров после Петра, то есть после того, как перестал считаться центром, – место провинциальное, идиллическое, со своим укладом. Еще в середине XIX века И. И. Панаев описывает его как «особый город в городе, не похожий на весь остальной Петербург. Он весь в зелени, в садах и бульварах, как Москва…»[2]. Непохожестью на остальной Петербург остров во многом был обязан своим жителям – ученым Академии наук, студентам Академии художеств, профессорам и студентам Университета. И ещё – петербургским немцам. Почему-то они выбрали для житья именно Васильевский. Их своеобразные обычаи, быт описывали многие русские писатели, иногда, правда, подсмеиваясь над «немецкой ограниченностью» или над незатейливой песенкой шарманщика, так забавно коверкавшего русские слова: