Наталия Овезова – В полночной тишине. Стихи (страница 2)

лужи, скамейки, уличные дорожки… На Комсомольской возле ларька-заброшки дворники курят и между собой говорят. Один говорит о том, что здесь, на Земле, и есть настоящий Ад. Другой, что в лесу подрастают зайчики – листопаднички, что на ужин нажарит картошки… Гнётся весело чья-то гармошка — врёт, что ты мне по-прежнему рад.

БЕЛОЕ МОРЕ

Пенится море. На берегу безлюдном только старуха (внучка зовёт баб-Людой) смотрит на воду, будто считает волны… Кличет не рыбку – рыбку она не помнит. Ту, что с косой, ждёт не дождётся баба, — мол, зажилась я, стала больной и слабой. Много из близких небу отдали души, хатку-избушку время нещадно рушит. Давеча были кое-какие силы, даже к могилке деду цветы носила… Нынче баб-Люда только кряхтит да стонет, — ей не до деда – деда она не помнит. Часто во сне видит себя у дома — нового, светлого — с белой печной трубою. Там, под окошком, кошка гоняет муху; тихо, отрадно, ветры нежнее пуха… (грезит старуха) Вот перед ней хоромы — с видом на море мраморные балконы, а она – сидит на резной скамейке «В дорогой собольей душегрейке, Парчовая на маковке кичка, Жемчуги огрузили шею…» И кричит какому-то дуралею, то что место его на конюшне. Душно. Как от него ей душно! «Вот неделя, другая проходит…» Что ей до моря? Море она не помнит. Ойкает, айкает – ей бы подняться с койки! А иногда привстанет и без умолку жалится внучке – златоволосой Ритке, что от лекарств не легче, а лишь убытки. Да упрекает сиделку – Любовь Иванну, мол, отравить меня хочешь, гадина! Пальцем костлявым тычет в плечо ей рьяно: «А ну-ка, сама отпей с моего стакану!» * * * Этой ночью, смешавшись с туманом, побелело синее море.

БОЛЬ ТЕПЕРЬ НЕ УХОДИТ

Боль теперь не уходит и управляет мной, делает старше и строже, страхом бежит по коже, Боже… я уже и сама не хочу быть другой! мне вполне хорошо, когда тихой отрадой из сердца льётся молитва без слов, а дождь за окном тарабанит дрожащими каплями в окна со всех сторон — бим-бим-бом…