Наталия Некрасова – Великая игра (страница 97)
Ономори медленно кивнул.
— Почтенный, — склонил он голову, — верно ли я понял, что раз добро и зло перетекают друг в друга, то надо лишь определить некую точку, — он прочертил на горстке песка, освещенного луной, овал. Затем нарисовал перекрученный овал, похожий на знак вечности. Затем вдруг снял пояс, связал его и перекрутил. — Вот так я смещаю точку пересечения линий. Но все равно через руки мои проходит все тот же пояс, все так же пройдет полный круг…
— Ты верно понял, — хрипло рассмеялся наставник и крепко хлопнул его по руке мозолистой короткопалой ладонью. — Кто-то должен стать точкой пересечения.
Ономори ощутил дрожь.
— Это будешь ты? — внезапно пересохшими губами произнес он.
Наставник молча кивнул, не сводя взгляда с лица Ономори. Он молчал, словно чего-то ждал.
— Я… — с трудом выдавил Ономори, — не знаю.
— Я знаю, — решительно ответил наставник. — Я поведу. А ты будешь смотреть — и мы сумеем не ошибиться в пути.
Ономори поклонился. В голове его плясали сполохи. Он боялся — и хотел этого. Он всегда знал, что его дар не просто так дан. Он не должен с ним бороться. Боги никогда ничего не делают просто так. Это Знак. Это Знак.
Луна зашла за гору, и все погрузилось во тьму. Только силуэт горы вырисовывался на присыпанном лунной пылью небе да легкие облака летели где-то в вышине тонкими мазками серебряной туши. Холодно. Почему он только сейчас ощутил этот холод?
— Тебе надо учиться. Мы не станем торопиться. Не станем. Ты уже можешь многое видеть, но я знаю еще способы, — почти шептал в ухо наставник. — Есть травы, зелья. Есть в горах гриб бессмертия, так его зовут. Это дураки так его зовут. Он не дает бессмертия, он помогает видеть, его жуют жрецы южных дикарей, чтобы говорить с богами…
Ономори тряхнул головой. Он хотел видеть. Даже если бы наставника и не было, он все равно решился бы и на такие способы. А теперь легко. Теперь другой укажет путь, и не Ономори ошибется, если что… Ошибается не солдат — полководец. Он усмехнулся.
А ведь мало что сможет этот полководец без него, Ономори!
— Почтенный, — сложил он руки и склонил голову, — осмелюсь ли узнать, почему ты здесь? Помнишь, я сказал тебе — ты сожалеешь? И это было правдой. Так почему же ты в обители?
Наставник с неожиданно неприятным выражением лица повернулся к нему. Или это последний отсвет луны так преобразил его?
— А ты сам посмотри, — продышал он ему прямо в лицо. Ономори удержался и не поморщился от злого запаха. — Ты же имеешь дар, воспользуйся им и посмотри, почему я решил стать… как ты там говорил?.. точкой пересечения? Вот и посмотри… — Он порылся в складках темно-красного халата. — На. Кури, кури, это помогает прочистить голову и приносит внезапные решения… кури!
Ономори почтительно и осторожно взял гладкую трубку с длинным чубуком. Наставник ударил в гонг, и возникший откуда-то из мрака послушник принес жаровню и снова исчез. Красноватые отблески заплясали на лице наставника, разгоняя сгустившуюся до ощутимости темноту.
— Я даже буду говорить, — с внезапной печалью сказал он. — Но ты не будешь слушать. Ты будешь видеть, а мои слова будут как канва для вышивки твоего видения.
— Как кайн.
— Что?
— Узорный кайн с историей рода.
— Да, наверное…
У наставника был странный голос. Ономори понял, что он дрожит. Этот жесткий, тяжелый, смертоносный человек дрожит и пытается говорить, стиснув зубы, чтобы они не стучали. И это не от холода, нет, не от холода…
… — Мне с детства долбили — у каждого есть свое место, предопределенное судьбой. Еще до рождения предопределенное. И бейся — не бейся, чем тебе положено стать, тем и станешь. Вот и думай после этого — следует ли вообще что-то делать? К чему-то стремиться? Или просто сидеть и ждать, пока тебе это в руки упадет? Хорошо, что не знаешь своего места… А то вот думаешь, что совершишь великое, прямо-таки паришь уже в небесах, а если узнать, что суждено тебе всю жизнь в луже квакать, так лучше и не жить. Да еще за все свои деяния потом тебе достанется в следующих перерождениях — нет уж, кому такое надо? Сделаешь что-то не то, попытаешься выпрыгнуть из предназначенной тебе лужи — и получай. Нет уж… Я понимаю отшельников, которые хотят вырваться из этого круга перерождений и углубляются в себя. Я понимаю и тех, кто живет как живется и никуда не стремится. Но я так не могу. И что мне делать? Если я вижу, например, несправедливость и пытаюсь ее исправить, не нарушаю ли я закон предопределенности? А? Молчишь? Не знаешь?
Вот… если подумать, то и правда лучше не делать ничего — так ничего и не нарушишь. Или не сделаешь того, что предопределено? И опять — кара в грядущих перерождениях? То-то. Потому ты и нужен мне…
Все мы знаем, что есть плохо, что есть хорошо. Учились как-никак. Хорошо следовать закону, хорошо знать свое место. Только вот если закон дурной, то хорошо ему следовать ли нет? А? Пока я тебя не знал, я не знал покоя, но я убежал себя, что все, что со мной случилось, — верно, правильно, и иного пути нет. А узнав тебя, узнав твои видения, вот о скажу — все неправда. Если у каждого деяния может быть множество исходов, то нет смысла ни для «дурного», ни для «доброго». И доброе, и дурное не само по себе, а зависит от того, кто и как смотрит. И как тогда судить о добре и зле?
Или мне стоит плюнуть на все и судить самому? А? Нет покоя, нет покоя…
Вспомнились что-то мне слова Тао Печального:
Нет покоя ни в небе, ни на земле,
Ни в сердце людском.
Мы кружимся листвой на осеннем ветру.
Но откуда тоска, если все уже решено и записано
На скрижалях Предопределения?
Оттого, что записано — но не нами…
Не нами! Вот в чем суть. Боги играют нами, как фигурками на доске «четырех основ». И ради этого мы созданы? Ради игры бессмертных?
Не сочти меня святотатцем, Ономори-ан-Мори. Я не верю в это. Есть что-то еще.
Когда я был совсем юн и мне было наплевать на игры богов, на правильные и неправильные мысли, когда я знал, что знаю все, и все было дозволено, как всегда бывает в юности, я любил плясать на лезвии ножа. Сейчас понимаю — мне просто везло. Или тоже — предопределено? Твой отец тоже был таким. И тот, кто зовется теперь Золотым Государем… Неужто так было? Было, было…
Твой отец тогда рассказывал о легендах твоего рода — у каждого рода есть свои легенды. Он говорил о древнем боге-отступнике, который пожалел людей и восстал против собратьев, дав людям Дар — возможность вырваться из кругов Предопределенности. Кругов Перерождения. Имя его забыто и проклято, но Дар остался, однако лишь немногие умеют увидеть и открыть его в себе. Взгляд наш закрыт. И потому мы — пленники Предопределенности и игрушки богов. Знаешь, что это значит?
Ономори, что с тобой?!
А, знаешь… Боишься? Ну так я вместо тебя скажу.
Твой Дар — это оно и есть. Ты видишь все, что
Да пей, пей. Я-то долго думал об этом, а ты как щенок в воду…
Ладно, молчи. Нет, вот что мне ответь.
Я был молод, как ты, когда вместе с твоим отцом и… Хунду… Золотым Государем мы вместе учились писать в управе захолустного городишки с саманными стенами, где улицы — сплошная истолченная в пыль засохшая грязь да куриный помет. В дождь развозит так, что по колено хлюпаешь… Мечтали мы о подвигах, конечно же. Читали о деяниях божественных героев древности, повергавших племена и воевавших с огнеглазыми демонами севера. И тогда твой отец сказал — вот, слава предков, слава предков, а мы сидим в курином помете, и княжества воюют, а варвары на злых маленьких коньках приходят из западных степей и северных лесов и берут что хотят. И зачем нам память о предках, если самим нечем гордиться?
С тех слов и началось… Двадцать лет назад я вонзил свой драгоценный железный черный меч с двенадцатью кольцами, меч по имени Усмиритель, в глотку поверженного князя Амгу Тахая…
Мы стояли лицом к степному ветру, мы трое, а за нами солнце поднималось из-за гор, и мы хохотали и обнимались, потому что все было правильно. И твой отец орал — нет ничего предопределенного, есть то, что мы делаем! И есть лишь наш закон, потому что мы правы!
Ох, как мы плакали тогда… Плакали от счастья на победном пиру и плакали от горя по погибшим, потому что река окон, мелкая степная речка, текла кровью, и мне казалось — от горя и счастья наши слезы потекут второй рекой, зеленой и прозрачной. А Тохон была соленой и красно-мутной и пахла железом.
Мы были полны восторга и надежды. Мы обрели славу. Теперь мы хотели счастья и справедливости для всех. Мы трое были как один, и потому я радостно отдал первенство Хунду и склонился перед ним. Ведь мы были друзья, а править из нас троих подобало именно ему. Я — воин, твой отец был всегда мудрецом, а Хунду был прирожденный правитель. В тот день я был готов умереть за него, так я его любил.