Наталия Некрасова – Великая игра (страница 126)

…У арестанта осунувшееся, заросшее щетиной лицо, ввалившиеся глаза, от него воняет давно не мытым телом, застарелой мочой, гнилью — словом, камерой. Руки связаны за спиной. Он сидит на деревянном табурете, широко расставив ноги и щуря темно-серые глаза, отвыкшие от солнца. Орхальдор долго смотрит на него, подперев подбородок ладонями.

— Итак, говорить будем?

Арестант фыркает.

— А ты, господин хороший, вроде ж таможенный? Не твоя епархия.

— Здесь спрашиваю я. Ты — отвечаешь.

Арестант сплевывает на пол.

— Пошел ты в жопу. Не буду я с тобой говорить.

— Придется.

Арестант ухмыляется щербатым ртом.

— Да неужто? Пытать будешь? Вроде у нас пыток-то нет?

— У кого «у нас»?

Арестант зло скалится.

— В Нуменоре. В нашей с вами благословенной империи.

— В моей. Ты свой Нуменор продал.

Арестованный молчит. Смотрит в пол. Когда поднимает лицо, оно чем-то неуловимо напоминает волчью морду.

— Кто тебе передал пергамент и кому ты был должен его отдать? Будешь говорить — возможно, останешься жить.

— А зачем? Моим-то все равно, повесят меня или на галерах буду гнить… Ты, что ли, их кормить будешь?

— Ты сам выбрал.

— Я ради семьи… — Арестант с трудом проталкивает в горло комок.

— Потому что они — твои, а остальные — не твои. Разве не так?

Арестант вяло хмыкает.

— А что мне остальные? Им плевать. И всему Нуменору плевать. И тебе плевать.

— Мне — нет. Потому я тебя допрашиваю, а не ты — меня.

— Так если тебе не плевать, может, отпустишь? А я ведь не забуду. А?..

— Вот на это мне точно наплевать. А с врагами я сделок не заключаю. Свое ты получишь, это я тебе обещаю. А вот что именно ты получишь — это уже зависит от тебя.

Арестант, осклабившись, резко подается вперед.

— Сука ты… Правильный нашелся… Правильнее всех быть хочешь… Сволочь ты, как все, сволочь, и у тебя тоже своя выгода! Чистенький, видишь ли!

Орхальдор смотрит на ногти, выслушивая тираду арестанта. «Да, я чист. Потому что здесь я — Нуменор. В него я верю и ради него живу. Может, я и не праведник, но я не нарушаю Закона. Закон — это Нуменор. Закон прав. Нуменор прав, и потому я вправе судить от его имени».

Арестант замолкает, видя, что его речь уходит в пустоту.

— Итак, говорить будем? Или мне тебе напомнить, что в Нуменоре нет пыток, но есть допрос с пристрастием?

«…Грязь, всюду грязь…»

Он устало провел по лицу ладонями. Ниточка тянется, ниточка разматывается.

Рыбаку нужно терпение…

«Уже не воспринимаешь людей как людей. Это просто источники информации. Может, оно и лучше. Лучше не думать о них как о людях. Не думать о врагах как о людях. О них нельзя думать как о людях, потому что иначе можно сойти с ума. Человека можно презирать, ненавидеть, ему можно сочувствовать, его даже можно пожалеть. Но если этот человек — враг, то лучше человеком его не считать вообще. Жалеть врага даже в мыслях — уже предательство. Уже предательство.

Ничего, сами помогли. Те, кто втягивает в темную и грязную игру женщин, — не люди. Не имеют права так называться, значит, я прав — с ними нельзя как с людьми.

А раз я прав — значит, имею право судить…»

…Та женщина была красива. Злая, жгучая красота. Хуже того, она была не чужой по крови. Мораданэт. Позорное родство, но куда от него денешься? Напоминание о том, как можно пасть, сорваться в бездну порока.

Она смеялась над ним, над его беспомощностью, над его растерянностью. Он не мог перестать думать о ней как о человеке. Это было страшно, непереносимо. Она сразу почувствовала его слабину и издевалась, как могла.

— Ну, прикажите мне сломать пальцы. Или пусть меня разденут догола, вздернут на дыбу, это же так возбуждает людей вроде вас! Ах, вы еще и смущаетесь! Вы такой чувствительный! Ну, так я вам подскажу — суньте меня в каменный мешок, пока я не сгнию заживо и не превращусь в вонючую бесполую кучу грязи. Так вам будет знаааачительно легче! Видите, как я готова вам помогать, сударь мой!

Этот допрос тяжело ему дался, хотя ничего не дал. Он еле сдерживался, чтобы сохранить хотя бы маску непробиваемого спокойствия. Возможно, она и правда знала много, но продолжать он не мог. Пусть кто-то другой. Он не хотел знать, что с ней будет потом. Возможно, он и смог бы вытянуть из нее больше, чем другие, но он просто не мог переступить через себя.

Потом ее повесили, как и полагалось. Отчет допроса был подшит к делу. Не так много ценного, она явно знала больше. Ничего, информация просачивается разными путями, она как вода. Он соберет ее, он все равно найдет, пусть не сию минуту и сразу, но все равно он доберется до того, кто дергает за ниточки с той стороны.

«Ничего-ничего… Еще потягаемся».

Они — не люди. И никакого снисхождения больше, никакого.

Он усмехнулся, зло и холодно. Игра будет за ним.

Из ненаписанного дневника Орхальдора

«Сегодня меня опять пытались убить — в третий раз. На сей раз днем, когда меньше всего ожидаешь. Не знаю, что меня спасло — просто почувствовал. И успел отшатнуться. Мы не смогли взять убийцу живым. Допрос все равно вряд ли что дал бы, как и в тех двух случаях.

Любопытно, кто за этим стоит? Господин наместник или тот, кто дергает за ниточку с другой стороны? Впечатление такое, что сейчас мы играем в «кто кого перетянет».

Меня эта игра затягивает все больше. Как бы не забыть о главной цели.

Тот тип, которого мы взяли с планом расположения наших будущих пограничных укреплений, все же раскололся. Я оказался прав — сведения идут через канцелярию наместника. Непонятно только, от кого именно. Судя по секретности документа, знать о его содержании могли только сам наместник и тот, кто отправлял послание. Да, это если бы все в этом мире шло как должно. А так — кто знает, сколько народу успело сунуть в него нос? Однако это копия из канцелярий. Стало быть, искать надо там. Ну, поищем, поищем… Только бы не мешали. Чувствую, что ухватил ниточку. Даже не ниточку, а живой нерв. Ощущаю его трепет.

Ах, господин наместник…

Чувствую запах, как пес.

Я не могу вас понять.

Я не знаю той цены, за которую могли бы купить меня. Я просто не могу понять.

Да, нужны твердые доказательства. Но я уверен, что у господина наместника рыльце в пуху по самые уши. Чувствую. Это совершенно особое ощущение, этакая болезненная пульсация в голове, и пока еще мое чутье меня ни разу не обманывало.

А доказательства будут. Пусть даже мне придется эти доказательства изобрести самому. Цель оправдывает средства. Он виновен перед Нуменором и государем и должен понести наказание. Игра идет к концу…»

— А вы уверены?

Орхальдор инстинктивно напрягся, чтобы не вздрогнуть.

— Не опасайтесь меня, — мягко прошуршал чужой голос, таивший в себе одновременно и кротость, и доброжелательность, и угрозу. И еле заметную насмешку.

Он медленно обернулся. Насмешка — сильное средство. Особенно для ловли самоуверенных. Что же, если его считают таковым, то они почти не ошиблись. Мысли ровно текли в голове, пока рука плавно, почти незаметно опускалась на рукоять кинжала. Наверное, зря.

— Ну, зачем же так… При желании я давно мог бы вогнать вам под лопатку нож. Смею вас заверить, вы даже не успели бы понять, что умираете.

Светильника хватало лишь на то, чтобы рассеять здешнюю непроглядную, густую ночь над столом да тетрадью. Мошки молча роились вокруг огонька, словно золотистые пылинки. Затем вспыхнул огонек свечи — без звука без запаха, словно бы возник из воздуха. Неестественно возник. Тени медленно поплыли по стенам.

— Я один и безоружен. Не беспокойтесь.

Опасность, похожая на пантеру. Но пока пантера была сыта.

— Кто вы? Как вы сюда вошли?

Гость улыбнулся. Он был невероятно, пугающе красив. Хозяин почувствовал досаду от собственной неловкости — казалось, это он сам тут гость. А пришелец опустил взгляд, словно пытался скрыть свою прекрасную холодную усмешку. Может, он и не усмехался вовсе… Хозяин мысленно выругал себя — один удар, точнее, укол он пропустил. Слишком чувствителен к насмешкам, пусть и воображаемым. Да нет, просто очень неприятно, когда тебя застают врасплох. Нельзя быть таким самоуверенным. Эта мысль принесла спокойствие.