Наталия Некрасова – Великая игра (страница 115)

Справедливость.

Он знал, что здесь — правильно. И что он тоже будет поступать правильно, а как же может быть иначе? И ничего уже не хотелось, кроме как до конца овладеть своими странными способностями.

Тано он почти не видел. Им занимались Ахтанир и Лэи-энно, из говорящих-с-травами.

С тех пор, как он стал Совой и взлетел на скалу, ему еще ни разу не удавалось повторить этого. Странное звериное чутье сделалось острее, и общаться с животными стало легче. Никого так не слушались собаки и лошади, и никто не был так удачлив в охоте. Хотя охотился он редко и не очень ему это нравилось. Он понимал животных — людей ему было понимать сложнее. Вернее, они не были столь открыты, и ими нельзя было управлять. А это как раз было любопытнее всего. Но это было запрещено, и потому он украдкой пытался заглянуть в мысли соседа. Но это почти никогда не получалось, да и ловя пристальный взгляд Ахтанира, он быстро замыкался в себе, словно улитка вползала в домик, и ждал, не последует ли наказание.

Но наказания не следовало. Непонятно — не то следит, не то поощряет?

Это был Великий День. Для него — Великий.

После вечерних совместных песнопений, от которых стремится ввысь душа, настает Час Откровения. После песнопений всегда хочется сбросить с себя груз дурных помыслов и стремлений, припасть к груди тано, покаяться, освободиться…

О, тано, сколько же всего ты принимаешь на душу свою…

Вечером второго дня знака Хэа, отдав тано тяготы души своей и не имея более никаких дел, Хонахт отправился к себе. До времени сна оставалось еще два часа, и они полностью принадлежали ему, если не придет призыва от тано. Каждый раз, когда он отдавал тано свои сомнения, его охватывало удивительное умиротворение. Все дурные мысли и деяния уже не тяготили его, и не было вины. Увы, человек не может быть невиновным — таков несовершенный мир. Нельзя, совершая добро, не совершить зла, как ни пытайся. Это порождает чувство вины, и человек боится свершений. Потому и есть тано, и это великое благо, что он есть, ибо в его силах и в его праве брать на себя эту вину.

Звезды извечные, а если бы его не было? Что тогда?

Хонахт сидел усталый, словно после тяжкого труда или сильного потрясения, счастливый своей безвинностью Всегда после этого он клятвенно заверял Эа, что больше никогда не совершит дурного поступка, не позволит зародиться дурной мысли — но каждый раз сбивался-таки с пути и, рыдая от осознания собственного ничтожества, ждал часа, когда тано возьмет себе его тяготы.

Звезды пресветлые, как же он это выносит? Хонахт плакал от умиления и восхищения и опять же от терзаний совести — ведь тано страдает, беря на себя их грязные мыслишки и делишки… Как же добиться искупления, чем воздать?

Он плакал, когда Ахтанир постучал в дверь, и потому не заметил, как она открылась. Молодой сотник постоял немного на пороге, потом подошел к юноше. Заглянул ему в лицо. Тот поднял на него полные светлого страдания глаза. Ахтанир сочувственно улыбнулся.

— Ты хочешь искупления.

Хонахт изумленно кивнул — Ахтанир словно прочел его мысли. Значит, такое все же возможно? И он все знал? И не наказывал, потому что и правда все знал и понимал… Хонахт схватил его за руку. Ахтанир не отстранился.

— Идем, — каким-то странным почти шепотом сказал он. — Тано знал.

Этим путём он никогда еще не ходил. Они вышли из дома, в котором жили старшие братья — Хонахт тоже жил здесь по особому распоряжению тано, — обогнули трапезную и кухни, подошли к окружавшей твердыню первой стене и вошли в низкую дверь одной из башен. На памяти Хонахта она никогда не открывалась. Впрочем, никто и не пытался ее открывать. Тут не было замков, поскольку никто не подумал бы войти туда, куда его не зовут. Вопросов об этой двери Хонахт никогда не задавал, да и не пытался сюда войти, потому как привык не думать о том, о чем думать не приказано. Э, то лишнее, это отвлекает от главного. Если будет надо — ему скажут, он это уже понял.

Дверь не была заперта, что неудивительно. В Аст Ахэ двери почти никогда не запирались. Не хочешь, чтобы тебя тревожили, вывеси на двери знак одиночества — дракона на серебряной ленте.

Они спускались вниз. Ахтанир впереди, Хонахт следом. Лестница была на удивление широкой и удобной, в частых нишах горели толстые свечи, вставленные в подсвечники с медными, отполированными до блеска зеркалами, которые отбрасывали свет направленно на лестницу. Здесь было, наверное, холодно, но Хонахт не ощущал этого, потому что сердце бешено колотилось от неизвестности и предвкушения чего-то необычного. «Тано знал». «Ты хочешь искупления». «Да, хочу. Я не могу больше носить в себе столько вины. Я хочу умереть».

Если тано ниспошлет ему милость и решит убить его — он с радостью примет этот дар.

Они шли по ровному длинному подземному коридору. Здесь были какие-то двери, но Ахтанир шел мимо, и Хонахт следовал за ним, не задавая вопросов даже себе. В конце концов они остановились перед какой-то из дверей, и Ахтанир толкнул ее. Она отворилась без скрипа, и Хонахт, разум которого уже метался в панике, с поразительной ясностью понял, что открывают ее часто и держат в порядке, потому она так легко и бесшумно открывается. Он шагнул внутрь, в комнату с низким сводчатым потолком, освещенную факелами. Тано ждал там. Красноватые блики плясали на стенах, неуловимо меняя его лицо, превращая его в бронзовую личину сурового справедливого божества… «Я никогда не видел изваяний богов. Откуда я знаю?…»

Он стоял, не в состоянии ничего сказать или сделать. Оцепенел и телом, и разумом, покорно ожидая того, что будет дальше. Он не слышал разговора Ахтанира и тано, он ничего не слышал, чувствуя, что сейчас обомрет и упадет. Ощутил на плече руку Ахтанира. Увидел, как зашевелились его губы, и понял, что надо повернуться к нему.

— Покорись и не противься.

Это он понял.

Ахтанир спокойно, осторожно, почти нежно развязал ворот его рубахи. Снял с него пояс. Прикосновения вызывали приятную дрожь, почти постыдное возбуждение, которое он испытывал лишь с девушкой где-нибудь в высокой траве еще там, в родном поселении. Но сейчас это было постыдно, и, оказавшись нагим, он опустил глаза, задыхаясь и покоряясь всем существом.

«Делай со мной что хочешь. Ты имеешь право, ты во всем прав…»

Часто дыша, почти теряя сознание, он чувствовал, как ему связывают руки и поднимают их куда-то вверх, так что он едва касается пола пальцами босых ног.

Когда первый удар кнута ожег кожу, он закричал от боли и наслаждения. Боль была желанна, она заставляла содрогаться от сладкой муки и желать еще, еще, еще…

А потом его тело изогнулось в спазме наслаждения, и с воплем он исторг семя и повис, содрогаясь и плача от счастья. Ударов больше не было, было лишь ощущение великого искупления и упавшего с плеч страшного груза. Он всхлипывал от счастья, а потом медленно соскользнул во тьму, последним остатком сознания успев понять, что Ахтанир и тано принимают его на руки. Это было слишком нестерпимым блаженством…

С этого дня жизнь его изменилась совершенно. Теперь он существовал словно бы в совсем другом мире. Он был отгорожен от того мира, в котором он жил прежде, какой-то стеной, прозрачной, но непреодолимой. Он слышал и видел то же, что и прежде, но что-то изменилось. То, что раньше казалось важным и великим, стало обыденным и мелочным и осталось за прозрачной стеной. Ему казались пустыми прежние желания стать кем-то среди этих глупых, ничего не понимающих и не желающих понимать людей. А он был причастен великих тайн, которые были больше не только мира Семи кланов, но больше мира всех людей. И в мире этого великого он сейчас и жил. Существовал.

— Дитя мое, люди — мерзейшие твари. Никто так не готов растерзать ближнего своего, как человек. Но Тано любит нас. И потому человеку нужен хозяин, который заставит его перестать быть скотиной. Вы, дети мои, избраны. Вы чисты.

«Мы чисты, о учитель, драгоценный мой учитель, мой тано, лишь потому, что ты берешь на себя всю грязь душ наших. Мы невинны потому, что ты берешь на себя нашу вину.» Он закрывал глаза и видел учителя — не в черном, а в белом одеянии, и оно было все запятнано кровью из ран, которые наносили ему они своей порочностью.

— Мы — длань хозяина. Мы свора, которая собирает и стережет стадо Его.

«А ты — водитель своры, тано. И мы будем подчиняться тебе, как псы. Я буду Псом твоим».

— Но ты не просто избран. Ты одарен щедрее других. На тебе отметина Его.

Хонахт инстинктивно коснулся лба — почему-то ему показалось, что отметина именно там, хотя иных меток, кроме старых шрамов, полученных еще в драках в Аст Иллаис, да рубцов от кнута на его теле не было.

— Ты можешь мысленно взывать к зверям. Возможно, мы сможем развить твои способности, чтобы ты мог взывать к людям и читать их мысли. Если так, то ты станешь истинным пастырем…

— Нет! Я твой пес, ты — пастырь, — выдохнул Хонахт в ужасе от собственной дерзости. Но порыв был слишком силен, и он не сумел сдержаться, перебив тано. Тот лишь улыбнулся.

— Да, я могу слышать чужие мысли. Но я не бессмертен. Да, я живу дольше многих, и я вынужден заставлять свою плоть подчиняться необходимости. Я — потомок древней крови, но с годами наш род утратил многое из того, чем владели мои предки. И потому мне приходится зачинать детей от дев, обладающих способностями.