Наталия Некрасова – Ничейный час (страница 8)
— Я… я подумаю! Это неожиданно! Дайте мне подумать! — крикнула она.
— Сколько тебе надо времени?
— Я… я скажу, когда отец вернется с Объезда. Честное слово!
Обе женщины сели рядом с ней, гладя по голове, прикасаясь к плечам, к рукам, воркуя и шепча.
— Мы верим, что ты правильно решишь…
— Ты же умная, красивая…
— Ты дочь королей…
Майвэ только кивала, лихорадочно думая, что ей делать и куда бежать. Принцессы в сказках всегда от такой беды сбегали…
***
Науринья Прекрасный пришел в Узорный покой пятым. Лицо его было бесстрастным, волосы с сильной проседью перехвачены на затылке алой бархатной лентой. Остальное его одеяние было черным. Науринья сел рядом с Тэриньяльтом и, чем чрезвычайно удивил принца, легонько коснулся его руки и улыбнулся. Тэриньяльт кивнул, хотя и не мог видеть этой улыбки. Принц вспомнил, что когда-то, еще до гибели государя Эринта, его отца, до того, как дядя Арнайя ослеп, они вместе с Науриньей Прекрасным ходили в земли Дня. Подробностей принц не знал, а срашивать не осмеливался.
Только двоих Науринья подпускал близко к своему сердцу — короля Ринтэ и Арнайю Тэриньяльта. С остальными он держался отстраненно и высокомерно.
А рассказывали, что когда-то не было человека радостнее его.
"Страшен этот Жадный, — думал принц, — если встреча с ним оставляет на людях такие отметины. Науринья Прекрасный потерял себя. Мой дед погиб. Мой отец погиб. Арнайя Тэриньяльт ослеп. И лишь государь мой дядя Ринтэ Злой Язык вышел из поединка невредимым. Или нет?"
Принц посмотрел на дядю. Государь смотрел куда-то в пространство поверх их голов.
Они ждали еще кого-то. И ожидание это становилось все более тягостным, потому, что все молчали, каждый был погружен в свои мысли. И эти мысли были явно нерадостными.
Принц ждал, не смея нарушить тишины.
А потом снова послышались шаги. Адахья тихо с кем-то говорил. Затем вошел в чертог и что-то прошептал на ухо господину. Ринтэ кивнул.
— Вели принести еще светильников для гостя. И никого не впускать, пока я не прикажу.
Адахья кинул и удалился.
Человек, вошедший в чертог, был огромен. Кода Адахья снял с его глаз повязку, все, кто мог видеть обычным зрением, увидели совершенно лысую голову с заостренной макушкой, тяжелой челюстью и скулами. По коже и глазам сразу было видно, что он — Дневной. Да и будь в Холмах такой великан, о нем бы знали.
Он поклонился, прижав к груди правую ладонь — в Холмах прижимали кулак.
— Благодарю, что согласились принять меня, — проговорил он неожиданно красивым, гулким, бархатным низким голосом. — Я Онда, бард дома Ньявельтов. Господин мой зовется Маллен, над ним стоит Блюститель Юга Вирранд Тианальт, да будет он благословен богами. А зачем я здесь, всем нам и так известно.
"Мне неизвестно, — подумал принц. — Но сейчас я все узнаю".
Науринья Прекрасный сидел, закрыв глаза и чуть откинув голову.
— Я благодарен тебе, государь Ночи, — Онда снова поклонился, — что ты согласился говорить с нами.
— Садись, ешь и пей, — сказал Ринтэ, показывая на принесенрое слугами угощенье. Онда не заставил себя просить дважды.
"Ничего себе, такой громила — и бард", — подумал принц.
Онда поднял взгляд, и принц мгновенно покраснел, ему показалось, что бард если не услышал, так угадал его мысли.
"Сам виноват. Неприлично так откровенно рассматривать гостя".
Ринтэ пригубил вина.
— Говорить я давно готов, еще с тех пор, как с моего позволения и согласия моего брата эти двое, — он кивнул на Тэриньяльта и Науринью Прекрасного, — ходили по следу теней от Мертвого холма в земли Дня. С тех пор и мои люди приходили к вам, и ваши — к нам, хотя никогда ваш король не говорил со мной и я даже не видел его и не заключал с ним Уговор. Но я блюду Уговор.
— Короля у нас давно уже нет, — мрачно выдохнул Онда. — Но мы блюдем Уговор.
— Мы — кто? — холодно спросил Ринтэ,
— Вирранд Тианальт и мы, те, кто с ним.
Онда схватил чашу с вином и, пригубив, вылил пару капель на ковер.
— Мы блюдем Уговор, — гулко провозгласил он, и голос его отозвался теплой дрожью в душе каждого из собравшихся.
"Бард. Умеет".
— Мы блюдем Уговор, — отозвался Ринтэ, отпивая из своей чаши. — Я хочу узнать, Онда из дома Ньявельтов, от кого и с чем ты пришел. Я готов тебя слушать. Расскажи мне о делах в землях Дня.
— В землях Дня все плохо, — вздохнул Онда, и вздернул голову, недоумевая, почему резко рассмеялся Науринья Прекрасный.
— Не обижайся, господин бард, — спокойно ответил Ринтэ. — У нас даже дети знают, что в землях Дня все плохо. Так что расскажи то, о чем мы не знаем.
Онда задумался.
— Государь, я могу рассказать о делах Юга. Что-то я слышал о делах Севера, хотя вести доходили странными путями. Но я ничего не знаю о делах Востока, Западной четверти и Королевских земель.
— Вот это странно, — насмешливо сказал Науринья. — С Королевскими землями Южная четверть граничит, или я ошибаюсь? — Его глаза вдруг стали белыми — зрачки собрались в точки — и через мгновение в воздухе заколыхалось изображение Диска Мира. Темная извилистая полоса пограничной реки, великой Анфьяр, берущей начало в Холмах, протянулась до самого моря через густые леса, через обруч Королевской Дороги, словно лента, продетая сквозь легкие высокие мосты Уэльты.
— Тем не менее, это так, — сказал Онда. — Это так.
Он снова вздохнул, поджал губы, собираясь не то с мыслями, не то с силами.
— Из-за реки уже давно никто не приходит. Я говорю о людях, которые бежали к нам. Я не говорю о войсках. Хотя и войск уже лет пять нет. Те, кто ходит на тот берег, говорят, что людей почти нигде не осталось. Потому, что вне дорог — царство тварей и теней. Они почему-то не любят дорог. Старых дорог. Судя по всему, люди еще кое-где живут в отдельных поселениях, обороняясь как могут. Наши люди обнаруживали недавно сожженные села. Но далеко разведчики не заходят — там тяжело. Там тени.
Науринья насторожился, как пес.
— Нашим попадались только отдельные люди. Полубезумные, с ними трудно говорить. Они быстро умирают. Они говорят, что из столицы приходят отряды Белой стражи и Юных и забирают всех, кому меньше двадцати лет. Кто старше — убивают. За людьми из Столицы тянутся тени. — Она снова поднял взгляд. — Лет пятнадцать назад о Столице говорили разное — что это город счастья, вокруг которого земля родит постоянно, на деревьях растет все — от одежды до хлеба. Другие говорили, что это город ужаса, из которого, если вошел, нельзя выйти.
— Но кто-то ведь выходил?
— Это было давно. Сейчас мы не знаем ничего. Возможно, кто-то и живет еще, как-то обороняясь от тварей. Или кто-то, — Онда внимательно посмотрел на короля, — ходит иными путями.
Ринтэ коротко переглянулся с Адахьей, стоявшим у стены возле входа, скрестив на груди руки.
— Под землей тоже водятся твари. И кое-что похуже тварей, Онда. Расскажи лучше о Юге, который блюдет Уговор, — сказал Ринтэ
— Вирранд Тианальт, блюститель Юга, да благословят его боги, блюдет Правду в своих землях. Мы держим рубеж по реке Анфьяр, от Тианы до Холмов. Синта сожжена. Уэльта уже пять раз отбивала нападение. Хотя посдеднее было давно, — задумчиво проятнул Одна. — Может. сил у них недостает, или что-то другое случилось… Но рубеж держится крепко. Беда в другом. Пустыня наступает. Мы как между молотом и наковальней между злыми землями и Пустыней.
Онда замолчал, уставившись в стену, словно видел что-то жуткое, о чем невозможно сказать словами.
Ринтэ помолчал, глядя на мерцающий Диск Мира.
— Вижу, о делах на Востоке и Севере я знаю больше.
Онда встрепенулся, уставившись своим светло-серым взглядом в глаза короля Ночи.
— Поведай мне, государь. Хотя сдается мне, о делах на Западе ты тоже знаешь кое-что.
Ринтэ кивнул, хотя лицо его оставалось непроницаемо.
— О Западе ты знаешь больше, Онда. В том даю слово. Но о Востоке и Севере я тебе скажу.
***
В вое метели слышались дикие чужие голоса. Суэра сидел, привалившись к каменной стене, измотанный до предела, безразличный. Не было сил бояться, не было сил думать, как они будут выбираться отсюда, куда они пойдут, если вообще на этой земле осталось еще место, куда идти. В плошке с ворванью плавал чадный вонючий огонек, еле-еле разгонявший тьму. Люди, сбившиеся для тепла в кучу на каменном полу, воняли не лучше. Большая темная меховая груда. Как звери.
Суэра слушал. Метель выла уже много часов. Зима пришла рано, пришла внезапно, накинулась, как тать. Лед покрыл море. Вода взбунтовалась, лед потрескался, льдины встали дыбом, а потом снова ударил мороз, и море застыло вздыбленными ледяными волнами. Вода сдалась. Умерла. И это за одну ночь.
Во льду застыли лодки и корабли, как мухи в янтаре. Когда буря утихла и в небе засияло ослепительно ледяное солнце, рыбаки вылезли из домов, пытаясь высвободить из льда свои лодки. Суэра стоял на берегу, когда земля начала медленно проваливаться, а лед пополз вперед, давя всех, кто не успевал уйти с пути блистающего ледяного языка. Вода вырывалась из трещин, как кровь, и мновенно застывала, и под тонкой ее коркой проступали шевелящиеся очертания сирен и морских змеев. Суэра, оцепенев, увидел, как одна из сирен, самая крупная раскрыгла круглый зубастый как у миноги рот — и корка треснула, выплеснув наружу клубок переливающихся как сталь тел. Змеи струились, ослепительно радужные, распахивая изящные пасти с острыми прозрачными клыками. В раскосых глазах без зрачков плескалась ледяная голубизна. И на каждом из змеев, вросши в стальную шкуру хвостом, сидела сирена.