Наталия Некрасова – Ничейный час (страница 72)
Райта поднял голову и увидел высоко над крутым склоном одинокого всадника. Всадницу. Мать. Она ждала.
"У каждых врат свой ключ. Возможно, ты и есть такой ключ".
Так говорил Маллен.
"Если ты ключ — иди и открой свои врата".
Так говорила мать.
И Райта стиснул в руке Копье и пошел.
Сначала пошел, а затем побежал, потому, что одежда не должна успеть сгореть. Он перехватил Копье, как если бы бежал на врага. Хьяшта была врагом. Она должна была уйти. Он бежал все быстрее, чувствуя, как дымятся волосы, а воздух начинает обжигать ноздри, а потом и горло, и легкие, и он горит и плавится изнутри и снаружи.
Но добежать! Успеть. Всадить Копье прямо в это, пульсирующее, белое, бесформенное, текучее.
Глаза лопались. Он опустил веки. Всего несколько несчастных шагов, а боль изнутри и снаружи уже дошла до той точки, после которой сознание уже не может ничего, тело будет спасать себя. Если успеет.
Трое вождей и женщина в стороне видели, как бегущий Райта превращался в пылающий факел, а потом цвет пламени из красного стал ослепительно-белым, а Копье вспыхнуло звездой, и пылающий белый комок упал в хьяшту.
Госпожа Атаэ сунула кулак в рот, чтобы не завыть. Нельзя. Женщины Шенальин не плачут.
Хьяшта пошла мелкой рябью, помутнела, как глаз вареной рыбы, и вдруг лопнула, подобно пузырю. Жар по-прежнему клубился внизу, под обрывом слева и справа от хьяшты, но в огромной белой арке светилась черная ночь, полная звезд, и круглая луна. Белая. Не кровавая. И дорога уходила под арку куда-то в темно-синюю блистающую даль, прохладную и чистую.
А под аркой, под белой луной стоял совершенно голый Райта. Сначала он не понял, что жив. Потом изумился и обрадовался тому, что жив. А потом его затопил такой восторг, что он закричал, запрыгал и запел.
— Я умер! Я умер!
Я возродился! Я возродился!
О, копье из сердца Господина Огня!
О, реки и звери Аншары!
О, Госпожа Вод!
О великий Маллен!
О, благородная Атаэ!
Эта хьяшта — ее больше нет!
Эти врата — я стал их ключом!
Шаг вперед! Еще шаг вперед!
По белой дороге, к белой луне!
Я умер! Я воскрес!
Я, Райта, из рода Раштанальтов!
Айииии!
Мать была рядом. Она набросила ему на плечи плащ своего покойного отца — вождя, убитого Малленом. Вождь не должен быть нагим.
***
Они уходили, не оглядываясь. Они уносили с собой самое драгоценное, что можно было унести — память. Когда-нибудь они найдут место, где смогут остановиться и жить, и тогда барды, летописцы и художники запишут и нарисуют все, что можно будет записать и изобразить. И все равно это будет ничтожно мало. И все, что некогда случилось на самом деле, станет сказкой, которая была давным-давно в тридесятом царстве. И забудут, почему нельзя обходить холм против движения солнца, и почему в темном лесу нельзя сходить с тропы и оборачиваться, а в незнакомом доме нельзя называть своего имени и заговаривать с хозяином, пока тот сам не заговорит с тобой.
А реки Анфьяр и Орен станут реками мира мертвых.
Но это будет еще нескоро. А пока уходили дети Ночи, и дети Дня, и дети Пустыни. Уходили сквозь открытые Врата за вождями, которым поверили по Белой Дороге, конец которой терялся в синей ночи под белой чистой луной.
Уходил Арнайя Тэриньяльт со своими молчаливыми большеглазыми бледными воинами, ведя в поводу белую кобылицу своей невесты Майвэ. Уходила его сестра Асиль и блюститель Юга, сопровождая своего короля Андеанту Юного, среди сподвижников которого были и Маллен Ньявельт, и Онда, и королевский бард Сатья, и дева Иште со своей приемной сестрой Сиэнде, и девочка Тийе с одноглазой кошкой.
Уходил Ринтэ, которого несли на носилках. И его жена Сэйдире, Лебединая госпожа, и его вечный дед, Тарья Медведь со своей дочерью, Нежной Госпожой Диальде. А бард Нельрун молча плакал, слагая в голове строки тех песен, которые зазвучат уже в новом месте. Он будет жить, чтобы петь, чтобы перед глазами слушателей появлялись картины того, что остается в прошлом, за Вратами. И Онда был с ним, и умирающий Сатья.
— Дядя! — вдруг услышал Вирранд. — Дяденька! — детский звонкий голосок, натянутая струна, вот-вот сорвется. Он повернул голову и увидел девочку в синем плаще с белой меховой оторочкой. Черные волосы были подстрижены надо лбом, и ее детские лицо было испуганно-серьезным. Она ехала верхом, ее серую лошадку вел под узцы мрачный седой мужчина со знакомым гербом Эрвинельтов.
— Госпожа Тилье! — крикнул он, улыбаясь против воли. — Я рад видеть тебя! Где твой почтенный отец?
— Папа умер, — сдвинув брови, проговорила она, сжав губы, чтобы не заплакать. — Теперь я главная.
Вирранд не знал, что сказать. Тилье заговорила сама.
— Его убили твари. Вот я и осталась. Он велел, когда уходил к Провалу, чтобы я позаботилась обо всех. Вот, я и позаботилась…
Мужчина, державший повод ее лошадки, грозно глянул на Тианальта. Вирранд приложил руку к груди и склонил голову. Асиль подъехала к девочке и кивнула мужчине, который почтительно поклонился.
— Госпожа Эрвинель. Я Асиль Альдьенне Тэриньяль, сестра государя Ринтэ и вдова короля Эринта. Прошу тебя, окажи мне честь. Будь в моей свите и позволь оказать покровительство твоему холму.
Девочка подняла на нее серьезный взгляд.
— Мы и так вассалы Полной Луны. А холма у меня больше нет, — губы ее чуть заметно задрожали и нос начал краснеть. Госпожа Асиль быстро склонилась к ней и что-то тихо заговорила.
Вирранд смотрел на двух женщин, вдруг остро осознав, что обе они потеряли все, а впереди была неизвестность. Тилье потеряла отца, Асиль — мужа и, насколько он понимал, и сына. Аньяра пока еще был с ними, Асиль еще надеялась — или обманывала себя — что Аньяра пойдет с ними, но Вирранд понимал, что нет, такого не будет. Аньяра уже не был человеком. И сейчас Асиль цеплялась за осиротевшую девочку, как утопающий за соломинку.
Возможно, это начало истории, которая произойдет уже в ином месте. Вирранд подъезал к ним, улыбаясь.
— Я тебе ореховых лепешек задолжал, — шепнул Тианальт. — Грызных.
Девочка крепко зажмурилась, кивнула и отвернулась, низко опустив голову. Тианальт не осмелился обнять ее. Асиль осмелилась
Они уходили много дней и ночей, в застывшую ночь с неподвижной белой луной, висевшей под кипящей аркой, подобно гигантскому светильнику. Вроде тех, много меньших, что зажигали в Холмах в Ночь Ночей вокруг озер и по берегам рек, на вершинах холмов и в пастушьих домах, под открытым небом.
Ринтэ приподнялся на носилках, глядя назад. Люди выходили из Врат, и мгла медленно, неспешно затягивала ту сторону. Сэйдире поддерживала его с одной стороны, а Майвэ — с другой. Они вышли одними из последних. Народы исхода перемешались, Дневные шли рядом с Ночными, Шенальин-Пустынные, которых было мало, помогали ушедшим из Столицы. Ринтэ улыбнулся, несмотря на грызущую душу тоску и горечь во рту. Он не плакал — слезы перекипали в душе, превращаясь в горестную решимость. Люди помогали друг другу. Люди не различасли своих и чужих, все были равны, все были едины, как, наверное, и их предки в давние времена, вступая в эти самые Врата, через которые теперь они уходили. И он не опасался этой стороны. Были те, кому он доверял, они позаботятся обо всех.
А они доверяли ему.
"Не тот король, в ком королевская кровь, а тот, за кем пойдут".
Когда-то отец сказал им эти слова. Наверное, и этот юный Дневной, и этот безумный Пустынный таковы.
"И я. Не удалось мне уйти от судьбы…"
Боги вышли из Врат последними. Все, кроме одного — высокого, бледного и пугающе прекрасного Господина Смерти. И рядом с ним стояли еще четыре фигурки.
Травяной шлейф Госпржи Урожая и родниковые рукава Госпожи Вод покинули умирающий мир. И лишь копье Огня, Красное копье Силлаты оставалось вонзенным на самой границе.
— Принесите меня туда, — тихо сказал Ринте Адахье, и тот махнул воинам.
Аньяра Железная рука опустился на колени перед носилками.
— Дядя. Дядя…
Больше он ничего не мог сказать, да и что тут было говорить?
— Пусть с нами всеми останется надежда, — прохрипел Ринтэ. — Прощай, и будь счастлив, сын любимого моего брата.
Он не стал оборачиваться, когда его понесли прочь. Он не видел прощания Майвэ и расставания Асиль Ледяного цветка со своим сыном. Вирранд Тианальт тоже смотрел издали, даже не пытаясь представить слов, сказанных между ними в этот час. Когда Асиль последний раз обняла сына и Лань и повернулась спиной к вратам, все ускоряя шаг, словно убегая от неизбежного, Вирранд встал у нее на пути, как скала, и она уткнулась ему в грудь и застыла. Заплакала она намного позже. У нее и Вирранда будет еще двое прекрасных сыновей и ненаглядная дочь, но Аньяра всегда будет незримо с ней все дни и ночи. Когда она почувствовала приближение смерти, она вернулась сюда и велела оставить ее одну. Никто в мире больше не видел ее ни живой, ни мертвой.
Сатья был первым, кто умер на новой земле. Еще до того, как закрылись Врата. Он призвал к себе Онду и спел ему свою последнюю песню, и умер. Онда отнес его на руках к Вратам и положил к ногам Господина Смерти. Говорят, что песнь Сатьи открывает путь тому, кто живым идет в царство смерти. Так говорят потому, что никто не знает, как умер Онда, да и умер ди он вообще, и куда увел его путь.
Но все это истории, которым еще предстоит свершиться в новом мире.
Прощание богов со своими последними уцелевшими детьми было почти человеческим, и барды позже споют об этом так, как это поняли люди. Деанта с великой горечью и почему-то неуместным светлым ощущением смотрел на все это, а Райта откровенно плакал.