Наталия Некрасова – Ничейный час (страница 30)
— Нет, — грустно вздохнула темнота. — Не пекли еще.
Послышались шаги.
— Ой, ой. Ой, спрячь меня!
— Где?
— Я под твое одеяло залезу. Тут, в ногах, я маленькая, свернусь.
Вирранда прошиб пот, потому, что он понял, что совсем голый.
— Нет! — шепотом крикнул он, но было поздно, потому, что ноги уже придавило что-то теплое и маленькое.
Возникла полоса тусклого света, затем она расширилась до прямоугольника. Три силуэта.
Вирранд приподнялся на локте здоровой руки.
— О, — сказал незнакомый голос. Справа вспыхнул маленький желтый огонек. Светильник на столе. Из темноты выступили лица. Хозяин холма, Эрвинельт. Второго он тоже видел, но как звали его — не знал. А третий был зрелый мужчина изумительной красоты, в лице которого было что-то неприятное. Может, еле заметная презрительная усмешка или какая-то надменность движений. Или взгляд — холодный и настырно-изучающий.
— Я рад. Иначе государь потерял бы заложника, а господин Эрвинельт — честь и голову. По счастью, в холме хороший лекарь и недурной маг, — он кивнул в сторону третьего. — Свита ваша прибыла, господин мой. Хотя вы еще и слабы, но мы должны выезжать не позже завтрашнего вечера. Мы приготовим для вас повозку, господин, — это звучало как приказ. Он повернулся к Эрвинельту. — Прикажите, господин, приготовить еду и питье для нашего гостя, сейчас он совсем оклемается и захочет есть, как зимний волк.
— И одежду, — добавил Вирранд, понимая, что он и правда страшно хочет есть.
Красавец холодно рассмеялся, и все трое вышли. Огонек продолжал гореть. Тилье выбралась из-под одеяла.
— Ну, я побегу! — сказала она. — Я скажу, чтобы тебе принесли побольше еды!
— И лепешку грызную, — тихо засмеялся Тианальт.
Девочка остановилась у дверей.
— Жалко, что ты уедешь, — сказала она. — А то со мной никто не играет. Все большие, а я маленькая. — Вирранд уже знал, что ее мать умерла родами. — А теперь совсем будет некому. Йерна-то умер…
— Как? — только и сумел выдавить Вирранд.
— Когда тебя шилохвост ударил. Он тебя так ударил, так ударил! Прямо в плечо, сверху вниз, как ножом! А Йерна стал тебя оттаскивать, когда зверюга тебя загрызть хотела. Ну, вот, его и покусали. Он кровью истек.
Девочка вздохнула.
— Берайя потом добил шилохвоста, ты не бойся, он за Йерну отомстил. — Девочка помолчала. — А Берайя так плакал, так плакал. И я тоже плакала, очень — очень…
— Ты иди, — сказал Вирранд. — Тебя уже, наверное, ищут, а мне надо одеться.
— Я потом приду, когда лепешек испекут. Я тебе принесу, чтобы в дорогу.
— Они подсохнут и будут грызные.
Оба засмеялись.
На третью ночь пути пошел снег. Легкий и нежный. Крупные редкие снежинки медленно опускались на рукав и некоторое время лежали там, пронзительно прекрасные и столь же пронзительно недолговечные. Чувствительность руки потихоньку восстанавливалась. Иногда это было крайне неприятно — приступы острой горячей пульсирующей боли пронизывали тело от шеи до кончиков пальцев. Хорошо, что приступы были нечасты и коротки. Но накатывали внезапно, и Вирранд не всегда успевал взять себя в руки. Потому пока он не мог ехать верхом, а лежал в повозке, облокотившись на здоровую руку и зарывшись в мех. Смотрел сквозь откинутый кожаный полог в ночное небо — то снежное, то прозрачно-звездное, но всегда оттененное красным. И все равно оно было прекрасным. Вирранд впервые после долгих лет просто смотрел в небо и ощущал его бесконечную глубину и огромность мира под этим небом. И все его заботы, и думы, и дела этого мира казались такими ничтожными и суетными, что ему становилось жутко. "Неужели мы так мелки в снах богов? И нам нечего надеяться на их помощь? И все эти древние легенды — просто сказки, не более, и барды ошибаются?" Ему вспомнилась госпожа Мирьенде. Хорошо, что растерзали уже мертвое тело, такое прекрасное тело. "Хорошо". Как страшно, что такое — хорошо. А она была так красива, так умна, так обольстительна… Может, стоило послушаться ее? Стоило объявить свою власть до прихода короля?
И госпожа Мирьенде была бы жива. Или все кончилось бы еще хуже?
Да что гадать. Делай, что должно, и будь что будет.
Приступ боли снова прорезал руку, Вирранд стиснул зубы, чтобы не зарычать, и лег, охваченный слабостью. Когда боль отпустила, и он снова смог видеть, его взгляд сам собой вернулся к ночному небу, ввысь, к спокойствию.
***
Тийе продрогла до костей. Вряд ли ее видно с дороги, но страх тяжелой лапой вдавливал в ледяную грязь, в мокрый снег. Она прислушивалась к страху. Когда он вдруг прыгал ей на спину, она пряталась. Может, потому и оставалась жива до сих пор. По дороге идти было страшно. По дороге ходили Белые, Юные, все с тенями. Или просто отряды из столицы, но при них всегда бывал слухач. Правда, в таких отядах были лишь взрослые люди.
И тварям, и зверям хватало падали, так что ее, скорее всего, не сожрут. А падали было много. Тийе сама чувствовала себя падальщицей. Потому, что шла следом за отрядами, а отряды выискивали оставшиеся поселки, не ответившие на призыв принцессы. А когда их вырезали, там можно было найти еду.
И еще она дорезала тех, кого оставляли за собой Белые. Это было правильно. Потому, что им перебивали руки и ноги и бросали так у дороги.
И к ним выходили твари. Твари почему-то не ходили по Королевскому кольцу и старым дорогам.
В первый раз посмотрев на пир тварей, Тийе вышла и дорезала тех, кто еще подавал признаки жизни. Так было правильно. А теперь она не дожидалась тварей. Как только Белые уходили, она выбиралась из своего укрытия, дорезала живых — быстро набила руку — находила еду, если она оставалась. И быстро уходила.
Те, кого она добивала, иногда даже благодарили ее.
Тийе старалась об этом не думать.
***
— Покажи-ка мне свою руку, господин хранитель Юга, — как всегда пугающе насмешливо говорил Науринья.
Они останавливались на ночевку — для Вирранда дневку — то под отрытым небом, то в укрытиях у охотников и пастухов, два раза гостили в малых холмах. В таком холме они остановились и сейчас. Здесь было людно, тепло, шумно и тесно. Для самых почетных гостей выделили комнаты, а простым воинам пришлось спать где попало. Зато угощение было обильным и сытным, а вино — густым и крепким.
— Знаешь, что это такое? — сказал Науринья, разворачивая кожаный сверток. Внутри лежало что-то похожее на костяную острогу.
— Нет.
— Это ядовитый шип. — Науринья взял длинную, острую плоскую кость с пилообразными краями. — Вот так шилохвост тебя ударил, сверху вниз. Между ключицами, вышло через подмышку. Повезло тебе. Мог вспороть легкое. Или сердце. Страшненькая штука? — Он осклабился.
У Вирранда от одного воспоминания мороз по коже прошел.
— Страшная.
Науринья осмотрел руку.
— Хорошо… Позволь, я еще немного ускорю дело.
Вирранд уже через такое лечение проходил. Науринья сначала сидел, сосредотачиваясь, а потом быстро прижимал ладонь к плечу Тианальта, и руку пронзала боль — не такая, как во время приступов, это была хорошая, целительная боль.
— Подвигай пальцами. Дай руку.
Науринья потыкал в кончики пальцев серебряной булавкой.
— Чувствуешь?
— Не очень.
— Ничего, скоро восстановится.
— А ты разве не можешь сразу исцелить мне руку?
Науринья уставился на Тианальта своим неприятным взглядом. Осклабился. Вирранд мог бы поспорить, что мага развлекают страдания болящего, и он просто растягивает удовольствие.
— Могу. Но тебе это не понравится.
— Почему?
— Потому, что будет больно. Гораздо больнее, чем твои приступы. И постоянно. Хочешь?
— Нет.
Науринья встал.
— Ешь, пей и спи, Тианальт. Лунный сокол прилетел. Завтра нас встретит свита Королевского холма.
Они уже несколько ночей ехали по обжитым местам. Всюду виднелись каменистые дороги, попадалось больше людей, пару раз дорогу переходили стада белых красноухих коров и овец, внизу, в долине паслись кони.
— Королевский холм, — указал вперед Науринья, и Вирранд посмотрел туда, где вдалеке чернела поросшая лиственным лесом круглая вершина. Наверное, летом тут невероятно красиво. Внизу открывалась пологая широкая долина, прошитая реками, а к северу от них спокойно светилось большое черное озеро.
— Мы будем ждать здесь, — приказал Науринья. — У Горького озера.
Вирранд сидел у костра на большой кожаной подушке, укутавшись в мех. Это был костер для него и предводителей отряда — Науриньи и молчаливого, всегда остававшегося в тени Адахьи. Воины расположились у костров чуть поодаль, слуги подносили старшим вино и мясо.