Наталия Некрасова – Черная Книга Арды (страница 85)

— Зачем? Если ты болен и устал — я вылечу, выхожу тебя, и мы снова отправимся в путь. Я не боюсь, не сомневайся! Мы что-нибудь придумаем…

— Нет! Ты не поняла. Совсем расстаться.

— Что… — выдохнула она. — Ты — боишься? Или… разлюбил? Гонишь меня?

— Нет, нет, нет! Выслушай же сначала! Поверь — я люблю тебя, люблю больше жизни. Но кто я? Что я дам тебе? Что я дал тебе, кроме горя? Бездомный бродяга, темный Смертный… Ты — дочь короля. Даже если я стану твоим мужем — как будут смотреть на тебя? С насмешливой жалостью? Жена пустого места. Жалкая участь. Ты — бессмертна. А мне, в лучшем случае, осталось еще лет тридцать. На твоих глазах я буду дряхлеть, впадать в слабоумие, становясь гнилозубым согбенным стариком… Я стану мерзок тебе, Лютиэнь. Я и сейчас слабый калека. Я прикоснулся к проклятому камню. Когда я держал его, мне казалось — кровь в горсти…

— Берен, что ты? Как ты смеешь? Я никогда не брошу тебя — клянусь тебе, мы встретимся и там, в Благословенной Земле, за Западным Морем — потому что я уйду следом за тобой, потому что я не смогу жить без тебя!.. Проклятый камень… Ты раньше был совсем другим, ты был похож на… на водопад под солнцем…

— А теперь я — замерзшее озеро.

— Да… Но я растоплю твой лед, Берен! Это все вражье чародейство. Ты ранен темным колдовством. Я исцелю твое сердце! Мы останемся здесь. Мне ничего не нужно, только ты. Что бы ни было — только ты… Я клянусь быть с тобой до конца. До смерти. До нашей смерти.

Мгновение он готов был согласиться, принять тот дар, который она протягивала ему сейчас в маленьких, прозрачно-просвечивающих, как морская раковина, ладонях…

— Нет, Лютиэнь. Может, честь и позволяет эльфам не считаться с волей родителей, но люди так не привыкли. Тингол — твой отец, и я не могу его оскорбить. Да и скитаться, словно беглые преступники, словно звери… Нет. У меня есть гордость, Лютиэнь.

— Что же… Пусть так. Хорошо хоть, что мы дома. Здесь — Хранимая Земля. Сюда злу не проникнуть…

— Оно уже проникло сюда, Лютиэнь. Зло — это я. Вы жили и жили бы себе за колдовской стеной в своем мире — а теперь я навлек на вас гнев Врага и Жестокого…

— Нет, нет! Это все его страшные глаза, его черные заклятия…

— Нет, Лютиэнь. Он просто чужой. Нам не понять его. А ему — нас. Никогда. Белое и Черное рвутся по живому, и оттого все зло, — бессмысленно-раздумчиво промолвил он, сам не понимая своих слов.

— Берен… что с тобой? — в ужасе прошептала Лютиэнь.

— А? — очнулся он. И вдруг закричал: — Да не верь, не верь мне, я же люблю тебя, превыше всего — ты, ты, Тинувиэль! Пусть презирают меня, пусть я умру, пусть ты забудешь меня — я люблю тебя! Ты уйдешь в Благословенный Валинор, там королевой королев станешь, забудешь меня, я — уйду во тьму, но я люблю тебя…

…Стражи границы Дориата набрели на них через два дня. И, словно лавина, прокатилась по всему Дориату весть о возвращении Берена и Лютиэнь, и неправдоподобные слухи об их Деяниях, что приходили из внешнего мира, стали явью.

Они — в лохмотьях — стояли среди толпы царедворцев, как возвратившиеся из изгнания короли, и придворные Тингола с благоговейным почтением смотрели на них.

«Ты дитя, король, — думал Берен, глядя на Тингола. — Тысячелетнее дитя. Ты сидишь в садике под присмотром нянюшек и требуешь дорогих игрушек… И не знаешь, что за дверьми теплого дома мрак и холод. А играешь-то ты живыми существами, король… Двух королей видел я. Один умер за меня, другой послал меня на смерть. Отец той, что я люблю…»

— Государь, прими свою дочь. Против твоей воли ушла она — по твоей воле снова здесь. Клянусь честью своей, чистой ушла она и чистой возвращается. — Берен подвел Лютиэнь к отцу и отступил на несколько шагов, готовый уйти совсем.

— Постой! — неверным голосом промолвил король. — Постой… а то, о чем был уговор?

Берен стиснул зубы. «И сейчас он думает об игрушке…»

— Я добыл камушек для тебя, — насмешливо процедил он. Он не понял, вспыхнув гневом, что король просто растерян и не знает, что говорить.

— И… где?

— Он и ныне в моей руке, — зло усмехнулся Берен. Он повернулся и протянул к королю обе руки. Медленно разжал левую руку — пустую. А что было с правой, видели все. Шепот пробежал по толпе. Тингол внезапно выпрямился, и голос его зазвучал по-прежнему — громко и ясно:

— Я принимаю выкуп, Берен, сын Бараира! Отныне Лютиэнь — твоя нареченная. Отныне ты — мой сын. Да будет так…

Голос короля упал, и сам он как-то сник. Он понимал — судьба одолела его. «Пусть. Зато Лютиэнь останется со мной. И Берен, кем бы ни был он, — достойнее любого эльфийского владыки. Будь что будет… Когда он умрет — похороним его по-королевски. А дочь… что ж, утешится когда-нибудь…»

Все понимали мысли короля. Берен тоже.

…Государь и супруг мой Элу Тингол… все мы — лишь орудия в руке Единого. Ты думал, что своей волей ставишь Смертному неисполнимое, как казалось тебе, условие. Но не своей волей пришел он в Хранимую Землю; так и твоими устами говорила Судьба… Судьба провела нашу дочь и Смертного сквозь камень, сталь и пламя Моргота; Судьба ведет всех нас, мы — лишь листья, влекомые ее потоком, и мне не дано прозреть конец нашего пути — но я провижу великое горе. Если бы можно было, я поверила бы в то, что случай изменил Судьбу — но нет, камень Фаэнора придет в Хранимую Землю. Я не знаю, когда и как случится это — но так будет. И с ним придет беда…

…Он стонал и вскрикивал во сне, и Лютиэнь чувствовала — что-то творится с ее мужем, что-то мучает его. Однажды, проснувшись вдруг среди ночи, она увидела, что Берен, приподнявшись, напряженно смотрит в раскрытое окно. Он не повернулся к ней, отвечая на ее безмолвный вопрос:

— Судьба приближается.

Она не поняла.

— Прислушайся, как тревожно дышит ночь… Луна в крови, и соловьи хрипят, а не поют. Душно… Гроза надвигается на Дориат…

Он повернулся к жене. Лицо его было каким-то незнакомым, пугающе-вдохновенным, как у сумасшедших пророков, что бродят среди людей. Он медленно провел рукой по ее волосам и вдруг крепко прижал ее к себе, словно прощаясь:

— Я прикоснулся к проклятому камню. Судьба проснулась и идет за мной. Какое-то непонятное мне зло разбудил я. Может, не за мою вину камень жаждет мести — но зло идет за мной. Оно придет сюда — скоро…

— Это только дурной сон, — попыталась успокоить его Лютиэнь.

— Да, это сон. И скоро я проснусь. Во сне я слышал грозную Песнь, и сейчас ее отзвуки везде… — как в бреду говорил он. — Я должен остановить зло. Моей судьбе соперник лишь я сам…

Они больше не спали той ночью. А утром пришла весть о том, что Кархарот ворвался в Хранимую Землю. И Берен сказал:

— Вот оно. И чары Мелиан теперь не удержат моей судьбы. Она сильнее…

…Великая Охота, какой не знал народ Эгладора… Единожды Судьба уже разомкнула круг моих чар, хранящих эту землю. И сегодня она снова пришла сюда — ворвалась бешеным желтоглазым зверем, против которого выйти мог только Смертный. Ведомый Судьбой.

Потому что поток этой Судьбы нес их обоих, человека и волка.

И сейчас волк мертв, а человек умирает на твоих руках, Элу Тингол, государь и супруг мой. Камень-Судьба горит на ладони Маблунга: я вижу — он вложил этот камень в уцелевшую руку Берена, вижу, как Смертный смотрит на сияющий осколок Судьбы в своей окровавленной ладони… Наверное, он понимает сейчас то, что понимаю я, и губы его кривит горькая усмешка. Герой, которого не остановили ни сталь, ни камень, ни пламя Моргота, — он понимает, что был — Ведомым Судьбой…

Как и все мы.

В руках Судьбы, равнодушно изменяющей наши пути, он был лишь орудием, фигурой на ее доске. Ответь, Берен, как это — осознать за несколько мгновений до конца пути, что все было предопределено: и гибель твоего отца, и четыре года скитаний, и любовь, и подвиг, и смерть?..

Он не ответит.

Все мы — Ведомые Судьбой, и Судьбу эту не изменить, не повернуть вспять стремительную реку — но почему, когда Берен протягивает тебе, Тингол, сияющий камень Фаэнора, когда осколок Судьбы уже готов лечь в твою раскрытую ладонь, — почему мне так хочется крикнуть: не делай этого ?

Как будто это может хоть что-то изменить…

— Возьми его, король, — тихо говорит Берен, и Камень-Судьба ложится в твою руку. — Ты получил свой выкуп. А моя судьба получила свой выкуп — меня.

Камень Света — прекраснее, чем Свет. Но в твоих глазах, государь и супруг мой, я вижу отражение этого света: блеск стали и яростное пламя пожара, огонь и кровь. Ничего не изменить — нельзя было изменить ничего с того мига, когда золотоволосая дочь Валинора Галадриэль произнесла перед тобой это слово: Сильмариллы.

Все мы — Ведомые Судьбой…

…И пел Дайрон о Великой Охоте, о битве Берена с волком Моргота — Кархаротом, и о том, как в последний раз посмотрели друг другу в глаза Берен и Лютиэнь, и как упала она на зеленый холм, словно сломанный цветок… И ушел из Дориата Дайрон, и никто больше не видел его.

А Тингол никак не мог поверить в то, что их больше нет. И долго не позволял он похоронить тела своей дочери и зятя, и чары Мелиан оберегали их плоть от тления, так что казалось — они спят…

ПЕСНЬ: Закон

465 год I Эпохи, май

Статуэтка из печального лунного серебра, зыбкое отражение звезд в темной глади озера, тень среди теней Чертогов Мандос:

— Владыка Судеб… я пришла петь перед тобой… как поют менестрели Средиземья…