Наталия Некрасова – Черная Книга Арды (страница 26)
— Не дам! — упрямо сказал он. — Не допущу! И чтобы никто не посмел использовать их во зло, я наложу на них еще одно заклятие. Они не смогут жить на солнце. Ночь породила их образ, дневной свет будет их превращать в те же камни, из которых они рождены.
— Не спеши. Зачастую живая тварь выходит из-под власти создателя; тем паче что они скорее Пробужденные, чем сотворенные. Раз уж эти ожившие камни живы и разумны, пусть будут свободны. Пусть будет у них возможность стать иными. Пусть живут сами по себе — может, хватит им силы и ума сделать себя. Только ты уж присмотри за ними…
Гортхауэр улыбнулся.
— Хорошо. Я даже надеяться не смел… Но, Учитель, прости меня — если бы ты повелел сейчас уничтожить их, я бы тогда точно ушел!
Мелькор посмотрел на фаэрни с некоторой укоризной:
— Плохо же ты меня знаешь… Но, по чести сказать, мне бы никогда не пришло в голову
ЛААН ГЭЛЛОМЭ: Цветущая вишня
…Он был спокойным малышом — почти никогда не плакал, хотя и улыбался редко; за это и назвали — Соото.
Эллери рано выбирают Путь, а ему уже минуло восемнадцать — но он не торопился; да и избранного, взрослого имени у него еще не было. Один из лучших во всем — он ни в чем не был первым; сам о себе он иногда в шутку говорил:
Еще — Соото был красив и — темноволосый, темноглазый, стройный — невероятно походил на Курумо. Впрочем, не только внешне: его так же влекли знания, так же точны и совершенны были его движения, так же он был сдержан в чувствах, почти замкнут, и так же — незримым пламенем — жгло его желание обрести себя.
Днем Звезды он выбрал — пятый день знака Хэа: а было это в двадцатый год его жизни. В дымчато-серых одеждах спокойно стоял он — один — посреди зала, и ровно звучали его слова — без тени волнения, уверенностью в правильности выбора:
—
В глазах Учителя промелькнула тень удивления.
— Перед этой землей и звездами Эа отныне имя тебе — Гэленнар Соот-сэйор… — ответил. — Да станет так.
Легкий шорох-шепот под сводами зала. Гэленнар Соот-сэйор причины этого не понял, но решил спросить позже: должно быть, что-то было не так, как обычно, — просто он пока не знал, что.
— Тано, ты не сказал — «Путь твой избран». Почему?
— Это не Путь, Соото. Все мы — Познающие; ты не назвал сути Дара…
— Но я и не хочу выбирать что-то одно! Я хочу знать все, Учитель! Как ты, — с не свойственной ему горячностью перебил Гэленнар. — Разве у тебя нет Пути?
— Есть. Только я — не эллеро, — тень скользнула по лицу Изначального. — Да и каждый из вас — ведь не в одном чем-то одарен. Но у каждого один Дар — главный. Не спеши. Ищи себя. Мне кажется, что твоему Дару еще нет имени.
— Учитель… наверно, я понял… — почти беззвучным жарким шепотом, словно поверяя великую тайну. — Я… я хочу стать таким, как ты.
— И в этом нет дурного, — улыбнулся Изначальный. — Но, знаешь…
Он задумался.
— Знаешь, Соото… — после недолгого молчания проговорил, словно бы сам удивляясь своим словам, — знаешь — ведь у меня тоже есть свой Дар…
Гэленнар не стал спрашивать — какой, хотя знать очень хотелось, конечно. А Учитель больше ничего не прибавил.
Наконец-то он сумел определить суть давней своей, еще детской мечты: он хотел стать подобным Учителю. Он жаждал быть столь же любимым. В самом деле — был ли в Гэлломэ хоть один, чьему сердцу не был бы близок Тано Мелькор?
И Гэленнар Соот-сэйор думал: если я буду знать и уметь столько же, сколь и Учитель, все сердца обратятся ко мне…
…Он любил помогать Къертиру-Книжнику — и тот был доволен таким помощником. Почерк Соото был изящен и соразмерен, знаки тай-ан казались не рукописными — оттисками на тонкой бумаге. Пожалуй, и самому Книжнику не удавалось создать столь изящных виньеток, сплести такое тонкое серебряное кружево обрамления для рисунков. Он любил рисовать. Редко изображал арта-ири, чаще — деревья и скалы. речные заводи и горные водопады. Рисунки его были чуть размытыми, словно тонули в туманной дымке, — рисовал он кистью по влажной бумаге, — но всегда узнаваемыми. На такие картины хорошо смотреть в минуты спокойного раздумья. А вот портреты ему не удавались. Нет, они были верными до мельчайших деталей, но чего-то не хватало в них — слишком покойными получались лица, словно в погоне за точностью линий и совершенством изображения из работ Соото уходила сама жизнь.
Раздавал он картины легко, но самые лучшие всегда оставлял только одной.
Аллуа.
Похожая на пламя, быстрая, порывистая, сильная, то взрывающаяся смехом, то вдруг мрачневшая — костер в ночи, одаряющий всех своим теплом и светом. И красота ее делала других красивее: так один светильник зажигается от другого.
Аллуа.
Разумом он понимал, что она, равно дарящая своей приязнью всех, еще ребенок, что глубокие чувства недоступны ей; и все же хотел, чтобы она была —
Она не избегала его, но и не искала встреч; не принимала от него венков в дни весны, смеясь, ускользала, как живое серебро меж ладоней. Нельзя сказать, чтобы Соото ей не нравился — просто в глубине души она считала его слишком невозмутимым, слишком спокойным и чуточку скучным. Он иногда ловил себя на мысли, что она любит его не больше, чем бельчонка или детеныша лани. Но, наверно, и не меньше. Он пытался удержать ее, но как?
— Нельзя же любить всех, Ллуа… когда-нибудь тебе придется выбрать кого-то одного…
— И этим «одним» непременно должен быть ты, да? Да? — Она рассмеялась. — А почему ты, почему не Гэлрэн? Почему не Альд или Наурэ?
Здесь она слукавила; Наурэ казался ей таким же серьезным и скучным, как и Соото.
— Потому что я люблю тебя, Ллуа! Я! И я хочу, чтобы ты была со мной, только со мной!
Она посмотрела на него озадаченно, сдвинула брови в раздумье.
— Понимаешь, — сказала искренне и серьезно, — я так не могу. Я не могу
— Но ведь ты нужна мне! Почему ты не хочешь идти со мной?
— Ты хочешь, чтобы я шла не с тобой, а
— Нет, Аллуа, нет!.. Небо, с чего же ты взяла… нет, это не так… я… я сделаю все, что ты захочешь, я изменюсь… Это правда, поверь мне! — с искренней горячностью выдохнул он; страх потерять ее обжигал каленым железом. — Я ведь люблю тебя…
Она покачала головой.
— Нет. Не меня — себя. Откуда ты только взялся такой…
Размышляя после, он со спокойной грустью сознавал: ей, юной огненной птице, слишком страшно было потерять свободу — настолько, что и смутный призрак неволи пугал ее.