Наталия Некрасова – Черная Книга Арды (страница 18)

Легенды о Забытых богах остались и у Странников Звезды, хотя богами они больше не называли ни Сотворенных, ни Изначальных. Тот, кто был Учителем для Эллери Ахэ, стал Учителем и людям Островов; а в самих Эллери видели Странники Звезды старших братьев своих. Бывало такое не единожды, хотя и нечасто: Старшие-Эллери и Смертные-Эллири решались связать свои судьбы серебряной нитью союза, как Къертир-эллеро и Илтайниэ-файа…

…Он выглядел самым старшим среди Эллери: долгие годы сила его хранила юность Смертной, долгие годы летящая душа Илтайниэ находила опору в его душе… Долго, но не вечно. Когда оба поняли, что перед Смертной уже раскрываются врата, за которыми лежит Неведомый Путь, Къертир хотел последовать за ней. Хотел, но не сделал этого.

Было ради чего жить.

Душа серебряной луны, Илтайниэ — ушла, растаяла струйкой голубоватого дыма в осенней тихой ночи.

Осталась Дочь Луны, Иэрне. Единственное их дитя.

СОТВОРЕННЫЕ: Чаша

от Пробуждения Эльфов год 464-й

Он привык смотреть на себя как на орудие в руках Ваятеля. Орудие, рукоять которого сделана — для иной руки. Почему? — этого он не знал. Сперва думал, что так и должно быть, пытался приспособиться. Потом начал сомневаться. Он не задавал вопросов, как Артано: наблюдал, сопоставлял, взвешивал, зачастую замечая больше, чем первый подмастерье Ваятеля. Заметил и странную стесненность, которую Ваятель явно ощущал в их присутствии, и то, как темнел его взгляд, когда он смотрел на Артано…

Он выжидал. Знал, что рано или поздно ответ будет найден. Осознавал странное родство между собой и Артано — единственными среди орудий Ваятеля. Не в одной форме отлиты, но подобны творениям, вышедшим из-под рук одного мастера: разные и неуловимо схожие в чем-то.

…Ты пришел из тьмы, сказал Ваятель, и голос его был неживым, как тусклый стылый металл, ты пришел из тьмы и несешь в себе тьму.

Уходи, айканаро, сказал Ваятель, и глаза его, как металл — патиной, подернулись безнадеждной тоской; ты сожжешь меня и сгоришь сам.

Большего я не скажу, молвил Ваятель и, отвернувшись, пошел прочь — как плети повисли руки, на плечи навалилась неведомая тяжесть.

Ты пришел из тьмы, сказал Ваятель.

Бесшумно ступая следом за Ваятелем, Курумо размышлял, вслушиваясь в эхо этих слов.

…и несешь в себе тьму.

Артано не вернулся — канул во тьму Сирых Земель и растворился в ней, словно и не было его никогда. И с недоумением, со странным неспокойным чувством Курумо осознал, что ему недостает этого, яростного и порывистого, стремительного в мыслях и решениях. Слишком непохожего на Ваятеля. Как будто лишился цельности, которую едва начал осознавать.

Это было странно. Это было непривычно: непокой. Он размышлял и взвешивал. Приглядывался к другим майяр, все более осознавая свою непохожесть на них.

Среди десятка резцов, удобно ложащихся в ладонь, один — неправильный: из иного металла, для других рук. А может, Ваятель просто не знал их назначения, и в этом — причина мучительной неудовлетворенности, ощущения ненужности, бесцельности собственного существования?.. Чужой. Эта мысль, непонятно почему, обрадовала: вероятно, он нашел часть ответа. Артано знал, кто создал его, — только уже не спросить. Ведь это о Создавшем айканаро спрашивал тогда Ваятеля — от этого вопроса заслонялся Ваятель, словно Артано хлестал его огненным бичом…

Ты пришел из тьмы.

Разные, но сотворенные одним Мастером…

Теперь он хотел слушать о Преступившем — но не задавал вопросов, пытался угадать. И только однажды, встретившись взглядом с Той-что-в-Тени, решился.

Кто я?

Сотворенный, - золотистые насмешливые искры в сумраке.

Он протянул к ней руки жестом мольбы.

Чей я, Высокая ?

Ее глаза потемнели — он отступил на шаг, вглядываясь в сотканное из прозрачного сумрака видение: черный вихрь, распахнутые стремительные крылья, ветер — взгляд — протянутая (к ней? к нему?) узкая рука -

Кто он? - почти с отчаянием.

Валиэ отступила в тень — тонула в ней, растворяясь в сумраке и шелесте листвы, — только глаза мерцали, и призрачным звоном-шорохом его коснулось:

— Ты… пришел из тьмы.

Это — Преступивший ?Ступающий-во-Тьме? Я — его ?Скажи мне!..

Той-что-в-Тени уже не было — только покачивались темнолистные ветви.

И когда непонятное, неуютное чувство, поселившееся в душе Курумо, стало невыносимым, когда он уверился в правильности своей догадки, — майя решился.

Он вплетал камни в золотое кружево. Ему было странно — ожидание какого-то чуда, озарения: наконец он обретет себя. Он не будет больше чужим. Он не будет один. Орудие перестанет быть бесполезным и неудобным. Найдет свое назначение. И Мастер должен увидеть, увидеть сразу, что орудие это достойно его рук.

Он пытался вспомнить (если помнит Артано, то почему не он?), но вспоминалась только тень какого-то ощущения… цельности? тепла? Тогда не было неудовлетворенности, было предчувствие чего-то, что должно случиться, и это будет прекрасно, но что?.. А руки его, гибкие и сильные, ткали червонную вязь с крупными каплями родниково-прозрачных бриллиантов, и отблески огня играли на гранях великолепных изумрудов и кроваво-красных рубинов.

Работа была окончена. И он замер в почти благоговейном восхищении — ни разу не удавалось ему в своих творениях достичь такого совершенства, идеальной завершенности и гармонии. Это творение стало бы достойным даром даже Королю Мира.

Теперь он примет меня. Не может не принять. Я принесу ему в дар — это, ведь это лучшее, что мне удавалось… Я приду и скажу — я твой, орудие твое, творение твое. Я твой — прими меня…

…Он шел долго — вдоль прибрежных скал, пробирался через сумрачные леса звериными тропами, тенью скользил по звенящей земле пустошей. Один раз увидел город, возведенный из неведомого ему золотистого материала; через реку на берег, где стоял город, переброшены были кружевные легкие мосты. В городе жили. Курумо долго следил за ними, укрывшись в тени деревьев за густой порослью кустарника. Те, из города, были похожи на него самого, и без колебаний майя признал их Сотворенными. Сотворенные занимались какими-то непонятными своими делами, плескались в реке, и смеялись, и говорили — говорили словами: речь их была похожа на журчание ручья и серебряный звон маленьких колокольчиков. Не сразу майя заметил непонятное: среди этих майяр были маленькие, каких он раньше ни разу не видел. Он принялся размышлять: малыши, он помнил, были у кэлвар, сотворенных Дарующей Жизнь, — они рождались, но ни Изначальных, ни Сотворенных таких просто не бывало. Только вот кэлвар не умеют говорить, не умеют создавать… Загадка. Непонятно.

Поразмыслив, майя решил, что загадку эту он разрешит после. Цель у него была другая.

…Эти чертоги были не похожи на сияющую обитель Властителя Мира. Они словно бы вырастали из тела горы — воплощением Ночи. И, глядя на замок из черного льда, Курумо понял, что достиг цели своего пути. Потому что только обителью Ступающего-во-Тьме и мог быть этот чертог.

И тогда он вошел.

Против ожиданий, горная обитель была пуста, и в одиночестве он бродил по высоким залам и галереям, поднимался по лестницам, выходил на площадки башен.

В одном из залов наткнулся на странную вещь: ровно обрезанные тонкие листы, свернутые в свитки или сшитые вместе, покрытые черными значками, похожими на стебли трав под ветром. Значки были красивы, но, видимо, было у них и иное назначение, кроме красоты; их вязь напоминала странный неправильный узор, и крылся в этом узоре некий тайный смысл, недоступный майя. Он разглядывал изображения, изредка попадавшиеся среди значков, то яркие, в ажурных серебряных или золотых обрамлениях, то туманно-расплывчатые, кажется, готовые вот-вот исчезнуть, как зыбкие видения. Здесь были зарисовки гор и речных потоков, неведомых кэлвар и олвар и тех непонятных Сотворенных, которых он видел в городе, — майя в конце концов так увлекся разглядыванием картин, совершенно, на его взгляд, бесполезных и все же обладавших какой-то притягательной силой, что не сразу заметил, как еще кто-то появился в зале.

Он обернулся. Несколько мгновений смотрел на вошедшего, а потом безмолвно опустился на колени, низко склонив голову, не смея поднять глаза.

Ступающий-во-Тьме, Высокий — в смирении приветствую тебя.

Мгновение Мелькор ошеломленно смотрел на него — потом — нет, не сделал шаг — просто оказался рядом, сжал плечи майя, поднял:

— Встань… что ты? Как ты можешь, зачем?!

Он говорил словами, как и жившие в городе; слов Курумо не знал, но смысл был ему внятен — он понял, что чем-то прогневал Преступившего, еще не понимая чем, и, подняв, голову, неуверенно заглянул ему в лицо, ища объяснений.

И — оцепенел, не в силах пошевелиться, не в силах сказать хотя бы слово. Он умел понимать и ценить красоту — но это лицо потрясло его больше, чем совершенные лики Валар, больше, чем все, что видел прежде. Что в нем было? — может, какая-то неуловимая неправильность — тень ощущения, которое он еще не мог понять… Была — красота. Чужая. Иная. Не похожая на все, что он знал прежде. Завораживающая и пугающая своей непонятностью.

— Что же ты молчишь?

— Высокий, — с трудом подбирая слова земли Аман, проговорил Курумо, — ты не спросил — кто я…

— Я помню. Ты хочешь знать свое имя?

— Я — Курумо, Высокий…

Майя не знал, что сказать еще — да и говорить ему было непривычно, и тяжеловесной казалась совершенная речь Валинора в сравнении с тем странным языком, на котором говорил Преступивший, — подобным изменчивостью своей речному потоку. И золотая чаша стала вдруг слишком тяжелой, почему-то — неуместной и ненужной здесь, он не понимал, зачем держит ее в руках, не знал, что станет с ней делать дальше.