Наталия Некрасова – Черная Книга Арды (страница 114)

Золотое пламя — почти невидимо в жарком мареве, и непонятно отчего начинает пульсировать раскаленно-красным длинный острый железный шип.

Хочешь знать, зачем мне это нужно? Действительно хочешь? Потому что я ненавижу тебя. Зачем ты меня создал, если все лучшее отдал моему брату ?Почему ты не сделал меня таким же, как он? Ты не любил меня — никогда, с самого начала, ты… Что ты молчишь? Скажешь — неправда? Лжешь! Ты всегда лжешь! Ты изуродовал меня, искалечил… Тано. Ты меня создал калекой! Зачем? Ты сам, сам во всем виноват, слышишь?! Ты виноват в том, что я стал таким! Я ведь — любил тебя… а ты меня прогнал… Что ты молчишь ?Ну скажи хоть что-нибудь, хоть раз признайся, что ошибся, проси пощады — все еще можно изменить… ну? Гордыня не позволяет? Да будь она проклята, гордыня твоя! Сделай же что-нибудь! Сотри с лика Арды эту проклятую землю — ты же можешь!..

Он говорит и говорит — только бы не молчать; говорит, потому что не может уже остановиться:

— Что вижу я, о могучий? Не цепь ли на руках твоих? Разве такое украшение пристало Владыке, тому, кто равен самому Единому? Яви же силу свою, освободись от оков — и весь мир будет у твоих ног! Но ответь мне, о мудрый, где же Гортхауэр, вернейший из твоих слуг? Почему он не сопровождает тебя? Или он, неустрашимый, убоялся узреть величие твое? Отдай приказ, пусть придет он сюда, дабы склонились мы пред ним, ибо в великом почете будет у нас и последний из рабов твоих. Кто, кроме него, достоин высокой чести ныне быть рядом с тобой, Тано? Чем же искупит он вину свою? — воистину, должно ему на коленях молить о прощении…

Что ты молчишь ?Кричи, проклинай — но хоть сейчас-то, сейчас не молчи! Что — презираешь меня ?Знаю, я всегда был безразличен тебе — Артано был тебе дороже, и те, из долины — тоже, а ты и их не любил — ты вообще любить не умеешь, они умерли из-за тебя…

От того, что этот, распластанный на наковальне — молчит, становится невыносимо жутко. Он чувствует боль: это видно по тому, как мучительно напряглось, выгнулось его тело, по тому, что Ороме с заметным усилием удерживает его скованные руки.

Но он не кричит.

…и Артано ты предал, как предал меня, и поделом тебе — теперь никто больше не сможет тебя любить, слышишь — никто! И не будет у тебя больше учеников, никогда… больше… не будет!.. Тебя не будет — и я буду свободен! Никто о тебе не вспомнит, а если и вспомнят — будут проклинать тебя, само имя твое забудут — так и останешься навсегда Морготом! Что ты молчишь ?Или тебе ответить нечего ?Ну ?!

Он прокусил насквозь губу, и струйка крови вязко стекает из угла рта: не закричать, только не закричать, только бы…

Младший брат Гортхауэра наклоняется к лицу Черного Валы; беззвучный шепот — горячечный, умоляющий:

— Неужели ты и теперь меня прогонишь? Скажи что-нибудь — ведь я и сейчас могу все исправить, и я буду рядом с тобой — ведь больше этого никто не сможет, Тано… или думаешь, у меня сил не хватит? Хватит — только скажи… ведь ты же хочешь этого? Ведь хочешь? Мне только слово твое… нет, не смотри… не смотри на меня… Не-ет!..

Он шарахается назад с безумным воплем ужаса.

Смотрящие на него страшные пустые глазницы — провалы в окровавленную тьму — зрячие.

…Он поднимается. Валар отводят глаза. Ауле закрывает лицо руками.

Он знает, куда идти, и никто не смеет подтолкнуть его — никто не смеет коснуться его: он словно окружен огненной стеной боли, и только тяжелая цепь на его стиснутых в муке руках глухо, мерно звенит в такт шагам. Выдержать.

И с каждым шагом, с каждым взглядом вслед, с каждой мыслью, бьющей, как в ненависти брошенный камень, все ощутимее жгучая тяжесть сдавливает голову, раскаленными шипами впивается в лоб, в виски…

Владыкой Сущего называл себя — так получай же свою корону, Властелин Мира!

Он оступился, но выпрямился и снова пошел вперед.

Не упасть. Не пошатнуться. Выдержать. Не закричать. Только не закричать. Выдержать.

…и уже нестерпимо болит голова, сдавленная шипастым раскаленным железом, и из-под венца медленно ползет кровь — густая, почти черная на бледном лице, и он только отстраненно удивляется тому, что еще способен чувствовать боль, что никак не может переступить ее порога, за которым — бездна безумия или смертное забытье.

Алмазная пыль забивается под наручники, обращая ожоги на запястьях в незаживающие язвы; и страшной издевкой кажется его королевская мантия, осыпанная сверкающими осколками — словно звездная ночь одевает плечи его. Сияющая пыль — всюду, она налипает на пропитанное кровью одеяние на груди, и, воистину, он кажется Властелином Мира — в блистающих бриллиантами черных одеждах, в высокой, тускло светящейся железной короне, и седые волосы его, разметавшиеся по плечам, ярче лучей Луны…

Каждый вздох раздирает легкие: пыль, алмазная пыль… Равнодушный немеркнущий ослепительный свет отражается в тысячах крошечных зеркал, бессчетными иглами впивается в зрячие глазницы.

Выдержать.

Выдержать.

Выдержать.

Майя остается один — скорчившись в углу кузни, обхватив голову руками. Его колотит дрожь, непроизвольно он начинает тереть руки, темные капли на пальцах, на ладонях жгут его; облизывает разом пересохшие губы, только сейчас осознав, вспомнив — слово, дуновением ветра, беззвучным вздохом коснувшееся его, не-услышанное — не остановившее.

— Нет, — без голоса шепчет он. — Нет. Нет. Нет, — теряя смысл слова, распадающегося на режущие, алмазной крошкой — звуки.

Ирни…

…Отворились Врата Ночи, и Вечность дохнула в лицо…

Все было не так, совсем не так, но он цеплялся за эту фразу, потому что встретившее его здесь было — необъяснимо.

…Оставался один шаг.

Может, для них — там, позади — это и был один шаг. Здесь было по-другому. Алмазная дорога истаяла искрами осколков, под которыми ледяная красно-коричневая пустота, небо Валимара рассыпалось вспышками и бликами, за которыми — зеркальная пустота. Или — стены и своды огромного неизмеримо высокого коридора из тончайших полированных пластин — сколов отливающего кровью льда, отражающего свет… здесь нет света. Нет тьмы. Только бесконечный коридор тысяч зеркал. Здесь нет времени. Нет пространства. Плененные звуки, не рождающие эха, — безмолвные звуки, вмерзающие в несокрушимый, тоньше водяной пленки, лед, под которым бесконечно медленно течет кровавая река…

«Словно я вижу чужими глазами…»

Чужими глазами.

Странные, невозможные — из ниоткуда — слова. Он был один — и все же кто-то шел рядом, хотя он знал, что этого не может быть. Нет, не те бесчисленные его отражения в Нигде, которым суждено навсегда (навсегда? никогда? — что значат эти слова для безвременья?) остаться здесь. Кто это, кто со мной, кто?!. - слова умирали на его губах. Здесь голос обращается в беззвучие, в немой крик зеркал, в мертвое безмолвное эхо отражений, готовое обрушиться от малейшего шороха. Здесь. Нигде. Ничто сомкнулось, как занавес, за спиной, и впереди — то же. Впереди? — где это? смысл понятий утерян…

Стена Ночи. Нет, не стена. Каменный туман, заледеневший воздух, непроницаемая пелена тончайшей пустоты. Он мучительно поразился своей способности в этот миг осознавать увиденное, искать объяснения, — а бесплотный черно-красный лед истаивал, и он скорее чувствовал, угадывал, чем видел, как сквозь непрозрачную каменную пустоту мерцают тусклые искры звезд…

…И внезапно пелена Ничто исчезла, и нездешний ветер коснулся его лица. Так близко-близко сияли звезды — ласковые, добрые, прохладные, как капли родниковой воды; так близко, что, кажется, их можно коснуться рукой — но на руках цепь, не поднять… Мягкий трепетный исцеляющий свет омывает раны, заглушая боль: словно стоишь на пороге, зная, что здесь тебя ждут, словно из дальней дороги ты вернулся домой…

Оставался один шаг.

Один-единственный шаг.

И он сделал его.

И изрек Отец: отныне вы — жизнь этого мира, а он — ваша жизнь.

Звезды закружились в бешеной круговерти, обрушились на него, каплями расплавленного металла прожигая плоть, невыносимая боль рвала его изнутри, она была везде — огненной лавой выжигала мозг, вскипала кровью в пустых глазницах — нескончаемая, беспощадная, и не было ей имени -

Всеблагой Отец ждет от тебя только слова — одного слова покаяния…

— он давился кровью, загоняя в горло крик, разрывая ногтями грудь, словно хотел обожженным кровоточащим комом души вырваться из тюрьмы растянутого на незримой дыбе тела — во всей вселенной не было ничего, кроме него и Боли -

Только не закричать, не закричать, нет, нет, нет…

— и казалось ему — сквозь раскаленную пелену взирает на него бесстрастный лучезарный лик Отца, и нет в нем ни ненависти, ни сострадания — Он ждет.

И ужас охватил его, когда он понял, что конца этому не будет никогда, потому что нет смерти Бессмертным, и нет им жизни за гранью мира, и нет в высшей справедливости Единого милосердия, которое освободило бы Отступника от вечной агонии, и не будет ни забытья, ни благословенного безумия — каждый миг, вечно он будет умирать — и не умрет никогда, и никогда, никогда, никогда не окончится это…

«Самого же Моргота Валар вышвырнули за Врата Ночи, за Стены Мира, в Пустоту Безвременную; и страж навечно поставлен на этих стенах, и Эарендил несет дозор в небесных просторах. Но ложь Мелькора могущественного и проклятого, Моргота Бауглира, Владыки Ужаса и Ненависти, посеянная им в сердцах эльфов и людей, суть семя дурное, кое не умирает, и невозможно уничтожить его; вновь и вновь дает оно ростки, и до последних дней мира будет приносить всходы недобрые…»