Наталия Некрасова – Черная Книга Арды: Исповедь Стража (страница 95)

Это все лишь подтверждает, что в одном и том же мы видим совершенно разное…

Он сознавал, что сейчас им движет скорее желание оправдаться в глазах Учителя, чем милосердие; но он все же призвал к себе Эрэдена — высокого, статного, темноволосого и светлоглазого молодого человека, похожего на людей из дома Беора. Тот выслушал почтительно, потом сказал:

— Я рад, что ты говоришь так. Потому что… потому что я и без приказа постарался бы увести женщин и детей подальше от орков. Хотя, наверное, ты знаешь, что делаешь, Повелитель, посылая в бой именно их…

Гортхауэр коротко кивнул.

…Тарн Аэлуин, чистое зеркало, созданное в те времена, когда мир не знал Зла. Тарн Аэлуин, священное озеро, чьи воды некогда благословила Мелиан, владычица Дориата, — так говорят Люди. Тарн Аэлуин, берега твои — последний приют Барахира и тех его воинов, что еще остались в живых.

Жены и дети их исчезли — кто знает, что с ними. Успели уйти? Мертвы? В плену? Сами они — как листья на ветру, маленький отряд отважных до безумия людей — ибо им уже нечего терять. А кольцо облавы сжимается все туже, как равнодушная рука на горле.

Его называли Горлим. Потом — Горлим Злосчастный. Он слишком любил свою жену, прекрасную Эйлинель; потому, несмотря на запрет Барахира, пробрался к опустевшему поселению, где некогда был его дом…

Показалось — или действительно увидел он в окошке мерцающий свет свечи? И воображение мгновенно нарисовало ему хрупкую светлую фигурку, застывшую в ожидании, чутко вслушивающуюся в каждый шорох… Он был уже готов выкрикнуть ее имя, когда услышал невдалеке заунывный волчий вой. «Псы Моргота… Бежать отсюда скорее, скорее, чтобы отвести от нее беду, сбить со следа преследователей!» Горлим был уже уверен, что действительно видел свою жену, он не мог и не хотел верить, что она убита или в плену.

С той поры тоска совсем измучила его. Везде видел он ее, единственную; лунные блики складывались в чистый светлый образ Эйлинель, в шорохе травы слышались ее шаги, в шепоте ветра — ее голос… О, если только она жива! Он сделает все, чтобы освободить ее! Эти мысли сводили его с ума, и вот — он решился на безумный шаг…

— …Введите его. И оставьте нас.

Человек стоял, низко склонив голову. Сейчас невозможно было поверить, что это один из самых смелых и беспощадных воинов Барахира: дрожащие руки, покрасневшие глаза, молящий голос:

— Ты исполнишь мою просьбу?

— Чем ты заплатишь?

— Я покажу тебе, где скрывается Барахир, сын Брегора.

Гортхауэр жестко усмехнулся:

— Чего бы ты ни попросил — невелика будет цена за столь великое предательство. Я исполню. Говори.

…Тарн Аэлуин, чистое зеркало, созданное в те времена, когда мир не знал зла. Тарн Аэлуин, священное озеро, чьи воды благословила некогда Мелиан, владычица Дориата, — так говорят Люди. Тарн Аэлуин, отныне кровь на твоих берегах и птицы смерти кружат над тобой…

— …Ты исполнил свое обещание. Я исполню — свое. Так чего же ты просишь?

— Я хочу вновь обрести Эйлинель и никогда более не разлучаться с ней. Я хочу, чтобы ты освободил нас обоих. Ты поклялся!

— И не изменю своему слову. Эрэден!

Те минуты, пока молодой человек не вошел в зал, показались Горлиму вечностью.

— Эрэден, этот человек ищет свою жену, Эйлинель.

Тот опустил голову:

— Я не знаю, что с ней, Повелитель.

— Как?..

— Она отказалась уйти. Сказала, что не покинет свой дом. Больше я не слышал о ней.

Лицо Гортхауэра не дрогнуло, но Горлим смертельно побледнел.

— …Там оставалась женщина. Что с ней?

— Великий, клянусь, я не знаю! — в ужасе взвыл орк.

— Лжешь. Она мертва.

— Нет, нет, клянусь! Пощади!..

— Она мертва. И убил ее ты. Ты нарушил приказ. Я не повторяю дважды: ты заплатишь жизнью.

— Я не виноват! Она…

— Повесить, — безразлично бросил Гортхауэр, поворачиваясь к Горлиму. Столь безысходное отчаяние было написано на лице человека, что в душе фаэрни против воли шевельнулась жалость. Но — ненадолго. На лице его появилась кривая усмешка.

— Я держу слово. В Обители Мертвых вновь обретешь ты Эйлинель и никогда не расстанешься с ней. Смерть дарует свободу, и смерть будет для тебя меньшей карой, чем жизнь. Хочешь прежде видеть, как умрет виновник твоего несчастья?

Человек молчал.

— Ты слышишь?

Человек медленно поднял взгляд — фаэрни невольно вздрогнул. Бессмысленный взгляд безумца.

— А ты жесток, Гортхауэр, — послышался сзади хриплый голос. Он даже не стал оборачиваться — он знал своих даже по голосам.

— А ты, Велль, так и не понял, каков я? — глухо засмеялся он в ответ.

— Я ухожу.

— Уходи.

Ну, Гортхауэр хоть не притворяется. Жестокий — ну, жестокий и есть. Это, по крайней мере, честно.

— …Славная работенка! Жестокий нам должен — всех положили!

— Зачем ему эта цацка? — Предводитель орков взвесил на ладони кольцо Барахира. — Что ему, золота мало?

— Только и гребет! Прям не как вождь, это ж только бабе пристало так за цацками гоняться!

— И я говорю. Вот что: скажем — на руке этого… не было ничего. Запомнили? А колечко я себе заберу. Заслужил. А что, не так?

Орки захохотали. Но хохот оборвался, когда из-за деревьев вылетел человек и, свалив ударом меча орка, схватил кольцо и снова бросился во тьму.

Его даже не преследовали.

— Учитель. Я — жесток, и это правда. Я не могу видеть, как убивают моих учеников.

«А я — смог… Ведь так было. Ты прав».

— Я буду убивать. И потому — прощай. Ты — оставайся с чистыми руками. Мне — уже поздно.

Он повернулся и неторопливо пошел к выходу из зала. Его никто не останавливал. Никто даже и не знал, что произошло. Он прошел по всему замку, спустился к выходу. Два волка из Стаи ждали его здесь. Молодой воин-ученик привел коня. Он уже готов был сесть в седло, когда сзади окликнули:

— Гортхауэр…

— Велль? Зачем ты здесь?

— Меня прислал Учитель. Он хочет видеть тебя.

Фаэрни покачал головой.

— Ты не понял. Он хотел говорить с тобой.

— Незачем. Все сказано. Все сказано…

Когда наступила зима и на окаменевшую землю выпал первый нетающий снег, настало тяжкое время для всякой живой твари, на которую охотились ее враги. Но у зверя и птицы есть логово или гнездо, и не все волки в лесу охотятся на одного оленя. У Берена, сына Барахира, не было никакого пристанища, и орки травили его в лесах упорнее и жесточе любой волчьей стаи. Они не слишком торопились, видно, считали, что одиночке-изгнаннику никуда не деться. Давно уже он не спал как следует и не ел досыта. Уже много дней он не грелся у костра, опасаясь выдать свой ночлег. И, несмотря на это, он оставался страшным врагом. Не проходило и дня, чтобы орки не теряли одного-двух из своей шайки. Тем сильнее жаждали они уничтожить его или захватить живым.

Наступила зима, и скрываться стало неимоверно трудно. Предательский снег выставлял напоказ его следы, а петля облавы стягивалась все туже и неотвратимее. И все же уходить из этих мест он не хотел. Здесь была могила отца, и Верен поначалу решил лучше погибнуть рядом с ней в последнем бою. Но это было проще всего, а он хотел еще мстить. А для этого надо было жить…

Последний раз поклонился он отцовской могиле. Постоял, стиснув зубы, не утирая злых слез. «Я вернусь, отец, — сказал он, — я вернусь». Он еще не представлял, как выживет, как отомстит — он был силен и молод и не думал о трудностях. Среди людей его края давно ходили слухи о потаенном городе Гондолине, оплоте короля Тургона, злейшего врага Моргота. Правда, слухи эти похожи были скорее на древние легенды, а сам Тургон представлялся в них колдуном и великаном в два человеческих роста, от взгляда которого бегут враги. Говорят, когда настанет час, король выступит с волшебным воинством и сокрушит Врага. Правда, говорили еще, что людям путь в Гондолин заказан; но, может, судьба будет милостива к Берену? Может, удастся найти Гондолин…

Он упорно шел к горам, поднимаясь все выше и выше, минуя горные леса, луга, занесенные снегом, пока наконец розовым ледяным утром над ним не заклубились туманы перевала. Орки давно не преследовали его — может, боялись гор, может, потеряли след. Назад пути не было, а впереди — что там, в горах?

День был неяркий, жемчужный, и совсем не больно было смотреть на тусклое, расплывчатое солнце. Ветра не было. В неестественной тишине слышалось только тяжелое дыхание Берена, карабкавшегося по обнаженным ветром обледенелым камням к перевалу. Главное — добраться до седловины между двумя черными обломанными клыками. Как он дополз туда, он сам не мог понять. Себя он уже не ощущал — ни боли, ни усталости. Он заполз в расщелину, завернулся в меховой плащ и почти мгновенно провалился в тяжелый сон без сновидений.

Проснулся от холода. Показалось, что заперт в узком каменном гробу, а вместо крышки — кусок черного льда со вмерзшими в него звездами. Он встал, зная, что, если уснет, — смерть. Обмотав ноги кусками мехового плаща и растерев лицо снегом, Берен вновь собрался в путь. Зимняя ночь была на исходе. Цвета неба в эту пору были резкими, и границы их не расплывались — золотисто-алая трещина рассвета вспарывала небо на востоке, заливая кровью заснеженные пики далеко впереди, на западе небо было аспидно-черным. Казалось, до звезд можно дотянуться рукой — это почему-то развеселило Берена, и ночной холод отпустил его.