Наталия Московских – Нити Данталли (страница 90)
— Ты ведь тоже не спал, — возразила охотница. — Но себе времени восстановить силы не даешь.
— Я прекрасно себя чувствую, — качнул головой данталли, — чего не скажешь о тебе: ты не поспала и двух часов и уже начинаешь засыпать на ходу. В последние минуты перед тем, как поддаться Заретту, ты трижды предупредила меня о том, что Теодор заперт в подполе.
— Совсем этого не помню, — сдвинула брови охотница. — Надеюсь, ты понимаешь, что я была вынуждена…
— Не объясняй, я знаю, к кому в дом мы явились и прекрасно понимаю, как Тео мог себя повести, почувствовав, что ты хочешь не позволить Жнецу Душ забрать чью-то жизнь. Сейчас Теодора можно выпустить. Зла он держать не станет.
— Ты в этом уверен?
— Я не первый год знаю его. Во время сражений он сам просил связывать его и приглушать его крик, посвященный чужим смертям. Поэтому можешь не переживать — Тео все понимает. К тому же, рисковать навлечь на себя силы данталли он не будет. Опасности нет, ты можешь отдохнуть. Тебе это нужно.
Аэлин поджала губы. Спорить с Мальстеном было бессмысленно: каждое его слово о ее самочувствии было верным. Усталость тяжело давила на виски, делала веки чугунными, а тело совершенно неподъемным. Охотница глубоко вздохнула, бессильно опускаясь на подушку.
— Пожалуй, глупо будет хорохориться, — невесело усмехнулась она.
— Слава богам, что ты это признаешь, — Мальстен вернул ей усмешку. — Отдыхай. Хотя бы еще пару часов. На улице едва рассвело, мы можем отправиться во Фрэнлин чуть позже.
Данталли кивнул, подтверждая свои слова, и направился к двери. Аэлин проводила его глазами и окликнула, стоило ему взяться за ручку.
— Мальстен?
Кукольник повернулся к охотнице, вопрошающе кивнув. Аэлин нахмурилась.
— Ты помнишь, что я говорила сегодняшней ночью? Тебе не обязательно отправляться со мной за отцом. Это лишь моя задача, и я…
— Я все еще не передумал, если ты об этом, — отрезал он. — Отдохни. Предстоит около трех дней пути. Там успеем все обсудить, идет?
Не дожидаясь ответа спутницы, Мальстен вышел из комнаты. Аэлин не сказала ничего ему вслед: Заретт вновь завладел ее сознанием, стоило ей прикрыть глаза.
Солнце лениво выползало из-за горизонта, освещая выстроенный помост с заготовленными дровами, политыми маслом, под установленным накрепко позорным столбом. Приговоренного еще не привели, однако жрецы Красного Культа — все, как один, мрачные и сосредоточенные — уже дежурили на главной площади Олсада, указывая подтягивающимся зевакам, на каком расстоянии от помоста те могут находиться. Люди выполняли указания без вопросов, слушаясь последователей Культа, как ученики слушаются своих опытных наставников. Казалось, жители и сами не понимали, на что собираются смотреть, не до конца сознавали, зачем пришли на главную площадь на рассвете.
Молодые жрецы в отличие от обывателей полностью отдавали себе отчет, какое событие ознаменует этот день, вписав сегодняшнюю дату в историю города, и оттого выглядели мрачными и напряженными. Если приглядеться, в глазах каждого из них можно было увидеть страх неизвестности. Никогда прежде в Олсаде не устраивали сожжения, особенно сожжения
Каждый последователь местного Красного Культа сейчас думал лишь об одном: народ не примет такого действа, взбунтуется, начнется бойня, и никто не сумеет ее утихомирить. Особенно при учете, что Колер — из принципа ли, в угоду собственному капризу ли — отказался произносить речь на помосте самостоятельно и поручил это Киллиану Харту, совершенно не имеющему опыта в подобных делах. Фанатичному выходцу из Хоттмара это, возможно, казалось неплохим экспериментом — даже если толпа взбунтуется, старший жрец Кардении рано или поздно покинет Олсад и забудет о такой неудаче, как о страшном сне. А вот местному отделению Культа от этой неудачи так легко не отделаться. Невозможно было предугадать, как повернется дальнейшая судьба жрецов, если город выступит против казни.
В свете этого каждый из молодых последователей внутренне проклинал тот день, когда Бенедикт Колер появился в городе.
Толпа тем временем все росла. Внутри нее понемногу поднимался гомон голосов: люди, ежась от утреннего осеннего холода, осторожно, пока еще тихо, но с неподдельным интересом обсуждали предстоящее событие. Открыто свое неприятие никто еще не выражал, но молодые жрецы были уверены: то ли еще будет.
Спустя примерно четверть часа Бенедикт Колер в компании Ренарда Цирона, Иммара Алистера, Киллиана Харта и Урбена Леона появился на площади. В их окружении, закованный в цепи, медленно шел Ганс Меррокель, с трудом переставляя ноги. Каждый шаг отражался на его лице мучительной гримасой. Осунувшееся лицо со следами вчерашних побоев покрылось липким потом, на одежде виднелись кровоподтеки.
Молодые жрецы, дежурившие у помоста, невольно поморщились, одновременно подумав, что учредителю всего этого зверства даже не пришло в голову привести приговоренного в надлежащий вид. В итоге толпа увидит казнь мученика, а не пособника данталли, и будущее олсадского Красного Культа можно будет считать решенным.
В отличие от своих молодых коллег Бенедикт Колер не был уверен в провале. Несмотря на темные круги под глазами и помутившийся взгляд, что являлось отпечатком нескольких бессонных ночей, старший жрец Кардении держался решительно и настроен был на некое торжественное событие. Примерно так же выглядел и Урбен Леон, за исключением следов бессонницы на лице. Старик шагал уверенно, распрямив спину и подняв с вызовом голову.
По непроницаемым лицам Ренарда Цирона и Иммара Алистера и вовсе нельзя было ничего понять: для них событие, которое должно было сегодня состояться, похоже, представлялось чем-то обыденным, не выходящим за рамки их привычной деятельности. Молодые жрецы многое бы сейчас отдали, чтобы поменяться местами с этими оплотами спокойствия.
Киллиан Харт был серьезен и сосредоточен. Он глядел прямо перед собой, шагая вровень с Бенедиктом Колером. При первом взгляде на него могло показаться, что молодой человек столь же решителен и уверен в правильности происходящего, сколь и учредивший все это фанатичный хоттмарец, а волнуется попросту потому, что это первая казнь, где ему предстоит быть палачом.
В нескольких шагах от помоста Иммар и Ренард остановились. Жрец Леон продолжил шествие к позорному столбу с Бенедиктом Колером и Киллианом Хартом, ведя за собой приговоренного.
Толпа ахнула, увидев Ганса Меррокеля на помосте. Как и предполагали молодые жрецы Культа, по рядам людей прошелся возмущенный шепот при одном лишь виде заключенного. Казалось, стоит трактирщику сейчас взмолиться о помощи, как олсадская толпа забудет о любом опасении перед Красным Культом и бросится выручать своего товарища. Но, хвала великой Тарт, Ганс Меррокель молчал. Глаза его были мокрыми от слез, и на лице отражалась переживаемая каждую минуту физическая боль, однако о пощаде или о помощи он не просил. Казалось, он смиренно принял уготованную ему участь. Молодые жрецы в свете этого невольно вспоминали слухи о допросах Колера вкупе с тем, что сами слышали под дверью в подвале. По окончании этих допросов заключенные, судя по наводняющим Арреду рассказам, готовы сознаться в чем угодно и принять любую казнь, лишь бы не угодить вновь в руки этого человека.
Бенедикт неспешно снял один из браслетов с рук трактирщика и, обвязав цепь вокруг столба, вновь закрепил кандалы. Затем то же самое сделал с ногами. Приговоренный не шелохнулся, не попытался сбежать. Он лишь опустил голову, громко всхлипнув. По рядам людей прошелся взволнованный гул. Колер выждал пару мгновений, выступил к краю помоста и приподнял руку в останавливающем жесте.
— Жители Олсада! Прошу тишины! — воскликнул он, вновь сделав необходимую паузу и, к удивлению молодых жрецов, толпа, заполнившая главную площадь к этому моменту, и впрямь затихла. Было в голосе Колера нечто такое, что заставляло подчиняться ему безоговорочно.
— Я прибыл в ваш город недавно, однако многие из вас уже успели узнать, кто я такой. Для тех, кто не в курсе, я обязан назвать себя: мое имя Бенедикт Колер, я представляю Красный Культ земли Хоттмар, Кардения, — знаменитый палач подождал, пока по рядам жителей Олсада пройдутся изумленные восклицания о Ста Кострах Анкорды, и, смиренно кивнув, продолжил, соединив подушечки пальцев:
— Обыкновенно это является вступительным словом для речи, которую принято произносить перед исполнением приговора. Однако сегодня я не стану произносить речь. Так как в Олсаде я чужак, было принято решение, что часть расследования, а также приведение в исполнение приговора должен взять на себя жрец местного Красного Культа. Человек, во мнении которого вы не усомнитесь так, как в моем (ввиду моей небезызвестной репутации), — Бенедикт едва заметно улыбнулся уголком губ. — Засим предоставляю слово жрецу Харту.
Не говоря больше ни слова и оставляя толпу в напряженном молчании, Бенедикт сошел с помоста, увлекая за собой Урбена Леона.