Наталия Московских – Еретик. Книга первая (страница 41)

К сожжению еретических книг готовились не менее тщательно, чем к казни еретика – это было большое событие, на которое приглашали всех жителей города. Книги провозили по улицам так, словно те были еретиками-рецидивистами. Горожане провожали их, одобрительно улюлюкая и выкрикивая невнятные проклятия в адрес еретической литературы. Множество найденных и изъятых копий Талмуда, мусульманских манускриптов и еретических трактатов сваливали в кучу на место будущего костра, который распаляли после проповеди епископа.

Сегодня, как и во все предыдущие разы, судья Лоран вышел к народу и зачитал отрывок из книги Иезекииля, после чего озвучил провозглашенное еще в 680-м году на Шестом Вселенском Соборе правило за номером 63: Повести о мучениках, врагами истины лживо составленные, дабы обесславить Христовых мучеников и слышащих привести к неверию, повелеваем не обнародовать в церквах, но предавать оные огню. Приемлющих же оные или внимающих оным, как будто истинным, анафематствуем. Вивьен стоял, глядя на то, как после речи Лорана огромный кладезь знаний – пусть даже изложенных еретиками – предают огню. Это зрелище повергало его в настоящее уныние, и он был не в силах справиться с собой. На лице его не проявлялось долженствующей торжественности. Он стоял с понурым видом и молча наблюдал, как пламя поглощает том за томом.

Ренар находился рядом с ним. В течение всей церемонии он не раз неодобрительно косился на друга, надеясь заметить в его глазах хотя бы проблеск энтузиазма по отношению к мероприятию.

– Ты бы хоть для приличия изобразил менее скорбную физиономию, – буркнул Ренар, идя с Вивьеном по улице, когда церемония, наконец, закончилась.

– Ты о чем? – безразлично спросил его друг. Ренар закатил глаза.

– А как ты думаешь? Такое чувство, что сегодня на площади сжигали не еретические книги, а твою бабушку.

Вивьен хмыкнул.

– Моя бабушка умерла от кровавого поноса, когда мне было два года.

Ренар осекся.

– О… – Он поджал губы. – Прости, не знал. Ты никогда не говорил.

– Ты никогда и не спрашивал, от чего умерла моя бабушка, – нервно усмехнулся Вивьен.

– Я думал, от чумы… как все твои… – предположил Ренар, и тут же снова осекся, отругав себя за бестактность. Вивьен пожал плечами.

– Нет, она скончалась раньше. Даже не знаю, какая смерть кажется мне более жуткой. К слову, сожжение на костре в этом смысле видится мне… чище, что ли. Но страшнее.

Ренар прыснул со смеху.

– Подумать только, какие тут эстеты сыскались! Смотри, как бы тебе с твоей нежной любовью к запрещенным книгам такую «чистую смерть» не уготовили.

– Очередная угроза затащить меня в допросную? – усмехнулся Вивьен.

– Ты хоть сам понимаешь, что иногда нешуточно нарываешься на это?

На этот раз Ренар говорил серьезно.

– Ты так часто угрожаешь мне арестом, что я невольно задумываюсь, чем таким мог тебе насолить, – невесело хмыкнул Вивьен. – Ренар, я уже объяснял свое отношение к книгам и не хочу без надобности это повторять. У тебя ведь не настолько короткая память? – Когда друг нахмурился, Вивьен покачал головой. – Серьезно, ты еще помнишь, что я тебе говорил о книгах? Или выветрилось?

Ренар сплюнул на дорогу и побрел дальше, не удостоив друга ответом. Вивьен отстал от него на пару шагов, невольно ощутив неприязнь – он понял, что, похоже, задел друга за живое своими комментариями. Глубоко вздохнув, он поравнялся с ним.

– Ладно, извини, – примирительно произнес он. – Похоже, мы каждый раз слегка переходим границы разумного, когда затрагиваем эту тему. – Закатив глаза, он снова глубоко вздохнул. – Если хочешь, можем спокойно обсудить это. Опять.

Ренар искоса взглянул на него и невесело усмехнулся.

– Я иногда искренне удивляюсь, как ты ведешь допросы при твоей нелюбви к тому, чтобы дважды обсудить одну и ту же тему.

– Я могу обсудить одно и то же и дважды, и трижды, и сколько угодно раз, если в том есть необходимость, – терпеливо сказал Вивьен. – Но если необходимости нет, то я избегаю повторять одно и то же по несколько раз. Так как? Необходимость – есть?

Ренар поджал губы и качнул головой.

– Пожалуй, нет. Я помню, что ты говорил о знаниях и о книгах. Дело ведь не в этом, как ты не поймешь! – Он скорбно опустил взгляд, и Вивьен непонимающе приподнял бровь.

– Может, потрудишься объяснить? – хмыкнул он.

– Просто тебя трудно понять, – пожал плечами Ренар.

– Странное заявление, – хохотнул Вивьен, – учитывая, что ты каким-то образом общаешься со мной уже много лет.

– Да я не про то! – с резким возмущением отозвался Ренар, понимая, что не может верно подобрать слова, чтобы описать, в чем именно состоит сложность.

Вивьен подождал несколько мгновений, но, так и не услышав вразумительного ответа, собрал в кулак все возможное терпение и мягко спросил:

– А про что?

«Прости, друг, но сейчас – это тебя сложно понять», – подумал он.

– Дело в твоем образе мысли, – вздохнул Ренар. Взгляд его сделался пасмурным, как небо в дождливый день. Вивьен ожидал продолжения этого утверждения, его логического развития, однако, повинуясь своей любимой черте, Ренар вдруг перескочил на совершенно другую линию разговора. – Сколько дней с тобой вели допрос после Анселя?

Вивьен поджал губы. Воспоминания о тех днях были для него весьма неприятны. К ним с Ренаром не применяли жестоких пыток – только плети, тиски для пальцев и голодовку. С тех пор они не обсуждали это.

– Семь. И еще после этого три дня заставили провести у лекаря.

Ренар невесело усмехнулся.

– Семь, – задумчиво повторил он. – Со мной три.

Вивьен искренне изумился.

– Три дня?!

– Через три дня им стало ясно, что я не еретик. И Лорану, и аббату Лебо. Тебя держали семь дней. Понимаешь, о чем я толкую?

Вивьен опустил взгляд. Не понять было бы глупо.

Но три дня? Вивьен и не думал, что Ренара отпустили раньше. По крайней мере, настолько раньше. Выходит, Лоран и аббат Лебо искренне подозревали, что Ансель де Кутт все же обратил своего ученика в катарскую ересь?

– Я догадывался, что тебя держали дольше, – продолжил Ренар. – Но не думал, что настолько. Увидеться-то нам не сразу позволили, сам понимаешь. А после мы об этом не говорили, потому что даже вспоминать Анселя было для нас чревато. – Он печально ухмыльнулся. – О том, что с тобой будут дольше работать, я догадался почти сразу. Все из-за твоего образа мысли. Ты всегда отличался острым умом и пытливостью, Вив, даже излишней. А ведь каждому еретику мы говорим, что Господь не поощряет излишней пытливости. Люди, отличающиеся этой чертой, могут запросто стать ересиархами. А в твоем случае даже Ансель это отмечал. Помнишь?

«Ты мыслишь смело, всегда хочешь постичь суть. Ты задаешь себе вопросы, которые многие не осмеливаются задавать. Похвальная черта, Вивьен, но не следует давать ей волю – по крайней мере, у всех на виду».

Вивьен прерывисто вздохнул, отгоняя воспоминания. Его губы тронула печальная усмешка.

– То есть, по-твоему, лучше и вовсе не думать?

– В твоем случае иногда было бы полезно прекращать это занятие, – нахмурился Ренар. – Я лишь хочу тебя предупредить, что это может плохо кончиться для тебя. – Он покачал головой. – Давай по-честному, ты мой друг, и, несмотря на свои предупреждения, которые ты иногда называешь угрозами, я тебя не арестую, если только ты при мне не начнешь откровенно проповедовать еретические учения. Но другие могут. Они могут решить, что ты представляешь угрозу. А ты, думаю, догадываешься, что случится с инквизитором, если его уличат в ереси.

Вивьен кивнул. Вероотступник-инквизитор? Это было неслыханно.

– Его сотрут с лица земли.

Ренар серьезно кивнул.

– Во всех смыслах. Поэтому пойми: я не угрожаю тебе. Я призываю к осторожности. Искренне и настойчиво.

– Я понял, мой друг, – сокрушенно вздохнул Вивьен. – Я понял…

Около четверти часа наблюдая с небольшого расстояния за прилавком с цветами на рынке, Вивьен размышлял о том, стоит ли нести цветы девушке, которая всю жизнь провела в лоне природы, окруженная ее красотами.

«Должно быть, она даже осудит меня за это. Наверное, ей цветы, срезанные с места своего естественного роста и принесенные в дом, чтобы простоять несколько дней и увянуть, покажутся кощунством».

Вивьен нахмурился.

«Да и какие цветы ей бы понравились? Полевые? Или какие-то другие… особые?»

Он не знал. Они с Элизой никогда не говорили об этом. Да и стоило ли? Ведь, в сущности, их связь была преступной, у нее не было никакого будущего. Вивьен прекрасно понимал, что не может предложить Элизе того, что мог бы дать ей обычный мирянин – он не мог дать ей нормальной, спокойной счастливой семейной жизни. Он даже не смог бы признать официально рожденных от Элизы детей, если бы она забеременела.

«Боже», – Вивьен ощутил легкую волну дрожи и поежился, несмотря на тепло летнего вечера. Лишь большим усилием воли он отогнал от себя эти мысли. Стоило подумать об этом потом, если возникнет такая необходимость. А пока…

«Чертовы цветы, будь они неладны», – нахмурился Вивьен. Через мгновение он двинулся вдоль рынка, остановившись возле прилавка с печеньем. Выбрать для Элизы сладости оказалось намного проще, чем разрешить идеологический вопрос с цветами. Хотя Вивьен и задумался о том, чтобы спросить у Элизы, было бы преподнесение цветов кощунством с точки зрения ее верования, или нет.