Наталия Московских – Еретик. Книга первая (страница 4)

– У меня домик в лесу… недалеко от города, – последовал ответ.

– Насколько я понимаю, людям известно, где это? Они приходят к тебе за травами и отварами, не так ли? – Отрицать Элиза не собиралась и коротко кивнула. Вивьен отозвался тем же. – Что ж, полагаю, я наведаюсь туда и понаблюдаю за твоей работой. Если в ней действительно есть связь с нечистыми силами, мы будем разговаривать уже по-другому. – Глаза его угрожающе блеснули, но взгляд тут же снова сделался спокойным. – Но пока я не вижу ничего дурного ни в твоих действиях, ни в твоих помыслах. Поэтому ты можешь быть свободна.

Элиза оторопело взглянула на него. Она никак не могла ждать, что инквизитор примет такое решение. По крайней мере, ее в этом убеждали.

Слова, всплывшие в ее памяти, больно ожгли ее.

«Никогда, слышишь, никогда мы не станем ближе! Ты ведьма, а то, во что ты веришь – ересь! По правилам, мне бы вообще сдать тебя инквизиции, так что цени милость, которую я оказываю тебе, не делая этого! Ни на что большее тебе даже надеяться не стоит!»

Элиза сглотнула тяжелый ком, подступивший к горлу.

– Допроса… не будет? – наконец решилась опасливо спросить она.

– Это он и был, – улыбнулся Вивьен. – И, на мой скромный взгляд, ты достойно выдержала все испытания. В том числе и испытание чужим злословием, а это дорогого стоит, знаешь ли. Я повидал разное. И сегодня в тебе было достаточно страха, чтобы ты и без пристрастного допроса начала говорить правду. Я верю тебе, Элиза. Правда легко читаема в человеческих душах. – Улыбка его стала шире. – К тому же, говоря по чести, я ни разу не видел, чтобы заяц обращался в слугу нечистого. Проповедник оклеветал тебя, сочинив небылицу. Такое случается, когда красивая юная дева отвечает кому-то отказом.

Элиза вдруг всхлипнула и прикрыла рот рукой, услышав отразившееся от высоких стен эхо. Вивьен Колер сделал шаг вперед и заботливо положил руку ей на плечо.

– Я все же явлюсь к тебе с проверкой и надеюсь застать тебя на месте. Ты ведь понимаешь, что я отыщу тебя, если вздумаешь сбежать?

Элиза сморгнула слезы и заставила себя выровнять дыхание, после чего решительно посмотрела в глаза инквизитора.

– Я не сбегу, – заявила она. – Обещаю. Я докажу вам, что не занимаюсь колдовством.

– Хорошо, – сказал он, кивнув. Затем заговорил тише: – О том, отчего тебя не окрестили, мы еще побеседуем, но, похоже, твоей вины в этом не было. Об одном прошу: пока будешь в городе, лучше тебе носить эти четки при себе. Хотя бы их, раз нательного креста у тебя нет. – На его лице появилась едва заметная улыбка.

Элиза с интересом посмотрела на свою руку и улыбнулась. Похоже, подарок пришелся ей по духу.

– Они… красивые, – смущенно сказала она.

– А мне будет спокойнее, потому что так святые обратят на тебя свой взор.

Элиза вдруг с надеждой посмотрела на него.

– Святые? А кто они?

– Это люди, такие же, как ты и я, только им в какой-то момент удалось увидеть замысел Божий о себе и воплотить его в своих деяниях. Теперь эти люди на Небесах, с Господом. Но и здесь можно ощутить их присутствие и их любовь.

Элиза улыбнулась – открыто и искренне.

– А вы расскажете мне еще про них?

– Про святых? – улыбнулся Вивьен.

– Да, – кивнула Элиза. – Если они обитают в таком месте, как это, должно быть, они очень хорошие духи.

Вивьен впервые слышал, чтобы кто-то называл так святых, поэтому ошеломленно уставился на девушку. При своей манере речи, больше присущей образованным людям, она была удивительно невежественна в вопросах веры и совершенно не понимала опасность некоторых своих слов. Это должно было вызвать у Вивьена негодование, но не вызывало, а лишь разжигало любопытство и необъяснимое желание защитить Элизу от тех, кто мог не разглядеть ее чистосердечной искренности и оказаться к ней не так терпим.

– Расскажу, когда явлюсь к тебе с проверкой, – ответил он.

– Спасибо, – дружественно поблагодарила она, внимательно заглянув ему в глаза. Ей бы уходить, пользуясь его благосклонностью, однако Элиза медлила, будто не решаясь что-то сказать.

– Вы расскажете мне еще кое-что? – наконец спросила она.

– Что ты хочешь узнать?

– Ваше имя. – Она нахмурилась. – Или мне нужно называть вас отче, как тому стражнику? – При воспоминании о стражнике по лицу Элизы пробежала тень.

Ему следовало ответить, что «отче» будет вполне достаточно. Ему вообще следовало вести себя совершенно иначе. Однако когда пришло время отвечать на вопрос, он сказал:

– Зови меня Вивьен.

‡ 2 ‡

Детство Вивьена Колера прошло в деревне Монмен близ Руана.

Местные жители знали его отца Робера как строгого и жестокого человека, за что и наградили его прозвищем Colère[1], подчеркивавшим его крутой нрав. Некоторое время в деревне ходили слухи, что злоба его – от мужского бессилия, и единственного сына жена родила не от него, а от любовника, с которым только для того и спуталась. За эти слухи мать Вивьена снесла множество побоев, но выжила и даже выносила и родила сына.

Крепкое здоровье мальчика закаляли тяжелый труд и отцовские розги. На труд Вивьен никогда не жаловался, а за розги хранил на своего жесткого родителя тихую злобу, потому что знал, что наказывают его далеко не всегда по справедливости и уж точно больше, чем прочих деревенских мальчишек.

Однажды заезжий путник принес в Монмен весть о страшной хвори, идущей с востока. Многие жители не восприняли эти россказни всерьез, но Робер отчего-то не на шутку испугался, решив, что посредством болезни Господь обрушивает на людей свое недовольство. В тот же день Робер Колер решил судьбу своего отпрыска. Он счел, что если сын посвятит свою жизнь службе Господу, это искупит грехи всей семьи, и мор обойдет их дом стороной. Проявив удивительную для своего вспыльчивого нрава кротость и кропотливость, Робер сумел отправить Вивьена в доминиканский монастырь, после чего решил, что совесть его чиста.

Это было единственным, за что Вивьен искренне возблагодарил своего отца. Не сразу, а лишь через некоторое время. Поначалу он чувствовал себя несчастным, обреченным на затворническую жизнь, в которой всякая радость была под запретом, и составлял в уме один план побега за другим. Ему казалось, что не может быть жизни скучнее, чем монашеская.

Монашеская жизнь и впрямь во многом не устраивала Вивьена. Его и других учеников вынуждали просыпаться для молитв в совершенно непривычное время, за каждую провинность назначали епитимью и могли запросто выпороть, а работать заставляли ничуть не меньше, чем в деревне. При этом каждому обыденному действию наставники придавали слишком уж большое значение, пропитанное какой-то странной мрачной торжественностью. Вечный дух строгости и нарочно прививаемого ученикам почти боязливого отношения к жизненным радостям угнетал и раздражал. Самым приятным в монашеской жизни оказалось обучение, которому уделялось очень много времени и внимания. Только оно и удерживало Вивьена от того, чтобы попытаться сбежать и осесть где-нибудь на улицах Руана, хотя во время исполнения других монашеских обязанностей побег все еще казался ему притягательной идеей. Как будет зарабатывать себе на пропитание, Вивьен еще не придумал, но был уверен, что первое время сможет красть себе еду, объединившись с другими мальчишками, такими же, как он сам. К жизни уличного ворья его не обремененная должной праведностью душа тяготела куда больше, чем к заунывным дням в монашеской келье.

Ниспосланный свыше знак, что побег не приведет ни к чему хорошему, явился в виде грязного мальчишки, которого настоятель Лебо буквально за ухо притащил в аббатство Сент-Уэн с улицы после того, как тот попытался срезать у него с пояса мешочек с деньгами. То был худой и вытянутый оборванец с цепкими руками, совершившими не одно злодеяние на улицах Руана. Воришка, сирота и сорванец, в коем настоятель отчего-то углядел склонность к духовному просвещению, излучал неприкрытую угрозу, адресованную всякому, кто намеревался приблизиться. Вивьен Колер в белобрысом заморыше по прозвищу Клещ никакой тяги к духовности не заметил, однако по духу он показался ему близким, несмотря на свою замкнутость и нежелание начинать с кем-либо разговор.

Вивьен отчего-то твердо вознамерился подружиться с новым мальчишкой. Он проявил удивительную для своего крутого нрава терпимость, находя общий язык с сорванцом, которого – как он узнал чуть позже – звали Ренар. Прозвище Цирон[2] закрепилась за ним благодаря цепким пальцам. В конце концов, нелюдимый и необщительный малый сдался на милость почти агрессивно навязанной дружбы, а вскоре понял, что совсем об этом не жалеет.

Ренар и Вивьен стали лучшими друзьями, пусть на первый взгляд и казались полными противоположностями. Если они ссорились, на уши становилось все аббатство, потому что Вивьен с трудом умел обуздать вечно кипевший в душе гнев, а Ренар, сохраняя лицо до невозможности невыразительным, иногда был не прочь поработать кулаками. При этом мальчишки быстро мирились, и когда настоятель исполнял угрозу всыпать непослушным сорванцам плетей, дабы научить их смирению, они принимали наказание стоически. Каждый из них силился терпеть боль от розги столько, сколько мог, надеясь не ударить в грязь лицом и не закричать первым.

Одним из самых страшных испытаний для их дружбы стал день, когда в аббатство Сент-Уэн явился судья инквизиции Кантильен Лоран и сказал, что отберет нескольких человек к себе на службу. Аббат представил судье своих лучших воспитанников, отличавшихся прилежностью и дисциплиной. Однако судья отчего-то углядел своих будущих следователей в светловолосом и черноволосом сорванцах, которые смотрели на него с угрожающей опаской и не желали ни под каким предлогом расставаться друг с другом.