Наталия Кулагина (Мартынова) – Глазами детства (страница 1)
Наталия Кулагина (Мартынова)
Глазами детства
Пресловутый «кризис середины жизни» заставил пересмотреть многие жизненные ценности и цели. Пришло понимание важности теплого общения с родными и близкими и неважности карьеры и «ратного подвига на чье-то благо»…
Дорога вперед стала более понятной и принимаемой, а пройденный путь вспоминается с благодарностью. Прошлое прекрасно, потому что известно. Оно уже не таит в себе чего-то неизведанного и пугающего.
Услужливая память засыпала песком забывания остроту боли, горечь потерь, сгладила все углы, оставив светлые и добрые воспоминания. И трава в детстве действительно была зеленее: офтальмологи уже объяснили это снижением цветового восприятия, и настроение было хорошим, и ощущение счастья не надо было вызывать, оно просто было…
ГЛАВА 2. Забытая помада
Бледно-розовый колпачок от польской перламутровой помады выскользнул из руки и покатился по широкой половице цвета охры. Молодая стройная женщина быстро нагнулась, подняла колпачок и, прежде, чем закрыть помаду, еще раз провела ею по губам. Поправив пушистую белую меховую шапочку на черном кашемировом манжете,– подарок свекра из Москвы, услышала нетерпеливый звук клаксона за окном. Муж уже завел голубой 412 «Москвич», тоже подарок его родителей, и ждал молодую жену, чтобы вместе ехать на работу.
Молодые жили в доме, который строил дед супруга, Василий Иванович. Хозяйничала здесь бабушка, Ксения Александровна, баба Ксеня. Большую русскую печку, занимавшую полкухни и аккуратную черную круглую печку -«голландку» на половине молодых баба Ксеня топила ближе к обеду, чтобы приготовить обед обожаемому внуку Валерику и снохе Верке, совсем ему на ровне. Так считала и свекровь, Екатерина Васильевна, будучи замужем за разведенным и оставившим дочку Борисом, сначала секретарем их поселка, а потом директором медучилища в районном центре.
Тепло в доме нужно было и для одиннадцатимесячной правнучки, Наташеньки, которую баба Ксеня любила и охотно нянчилась, пока снохи не было дома.
Вот и сегодняшним мартовским утром баба Ксеня включила электрический самовар, чтобы почаевничать спокойно без молодых.
Вера вышла уже в сени, но вдруг вспомнила, что оставила помаду на полочке у зеркала (спасибо Господу за это, как окажется потом!) в передней комнате, зале. Быстро, не разуваясь, она пробежала в зал, расстегнула сумочку, чтобы положить забытую помаду и онемела от крика дочки, раздавшегося из кухни. Метнувшись на крик, Вера остолбенела от увиденного. Баба Ксеня, наклонившись, пыталась поднять упавшую правнучку, которая зацепила ножкой свисавший со стола шнур от электрического самовара. Оголенная по локоть правая рука старухи на глазах покрывалась волдырями. Наташенька, закатившись в плаче, на секунду замолчала. Вера с ужасом видела, как от одежды дочки поднимается пар. В стороне валялся перевернутый самовар…
Валерий, выкурив уже несколько «беломорин» и, не дождавшись супруги, вошел в дом:
– Вер, ну ты скоро? Через секунду он был оглушён криками дочки и жены. Наступив в разлитый кипяток, Валерий подскочил к бабушке и схватил ее за плечи:
– Ты, ты…– губы тряслись, а он тряс растрепанную, мокрую, плачущую старуху.
– «Скорую»! – сквозь плач жены разобрал Валерий,– быстрее, «скорую»!
На улице только у них в доме был служебный телефон: электрика с железной дороги могли в любое время вызвать на работу. Бросившись в зал к этажерке с телефоном, Валерий набрал номер «скорой помощи»:
– Это Кулагин, у нас ребенка обварили!– прокричал он в трубку, не называя ни улицы, ни дома, и услышал:
– Ждите, выезжаем!
Вера положила Наташеньку на пеленальный столик. Русые мягкие волосики прилипли ко лбу, покрытому испариной, глаза закатывались, губки синюшного цвета со свистом втягивали воздух.
– Доченька, доченька, доченька,– как заведенная приговаривала Вера, пытаясь снять трясущимися руками мокрые ползунки. Наконец ей это удалось, в глазах потемнело: всё тельце малышки было пунцовым от кипятка.
– Надо гусиным жиром смазать, от ожога помогает,– плача, посоветовала баба Ксеня.
Зачерпнув из плошки желтоватый жир, она провела морщинистой узкой рукой по правой ножке девочки. Ошпаренная кипятком кожа, как гармошка, собралась под рукой старухи. Кровавое месиво вместо кожи на ноге,– последнее, что увидела Вера, теряя сознание и роняя с головы красивую пушистую шапочку.
Резкий запах нашатыря привел в чувство. Открыв глаза, она увидела врача, уносящего дочку в большой белой простыне и близко от себя глаза медсестры:
– Вставай, милая, силы нужны, поехали!
Валерий, бледный, как стена, пытался надеть на жену упавшую шапку. В углу плакала бабушка, качая обожженную, забинтованную руку.
Дом стоял на краю села, предпоследний в ряду по улице. Ехать в больницу через весь поселок. Мартовские дороги ещё проходимы: уже есть глубокие колеи, по которым ребятишки пускают днем первые кораблики, но еще нет той непролазной грязи, которая будет позже, в апреле. «Скорая» домчалась за несколько минут, которые родителям Наташи показались вечностью.
Проехав мимо родильного дома, где меньше года назад от большой любви появилась на свет Наташа, машина «скорой» остановилась у длинного барачного здания, обшитого потемневшими от времени досками, – хирургического отделения. Их действительно ждали. На крыльце стояли санитары с носилками, но врач, державший девочку всю дорогу на руках, почти бегом кинулся в операционную. Сквозь приоткрытую дверь Вера и Валерий видели врача в шапочке, марлевой повязке и халате с завязками на спине. «Как у Айболита» – совершенно отрешенно, как не свою отследила Вера мелькнувшую мысль.
– А вам туда нельзя, здесь ждите,– полноватая сорокалетняя медсестра с добрыми глазами указала на деревянные стулья с кожаными сиденьями и высокими спинками, в ряд стоящими у стены.
Вера безжизненно опустилась на стул. Её лицо было совершенно мокрым, она не вытирала текущие слезы, а лишь изредка смахивала их, чтобы видеть дверь, куда унесли дочку.
Немногословный, очень любящий свою молодую жену Валерий гладил её по коротким волосам, пытаясь нащупать толстую длинную косу, которая ему очень нравилась и которую Вера отрезала, сделав модную стрижку. Бессильный в ожидании и бездействии, не умевший словами сказать о своей любви к жене и дочке, о своем переживании, он вышел на крыльцо, куря одну папиросу за другой…
Мартовские дни еще морозны и снежны, но это уже весенние дни: и светает раньше, и темнеет позже. Небо на западе стало багроветь, когда из операционной вывезли дочку, забинтованную как куколка бабочки. Только светлые волосики на лбу и темные длинные ресницы выделялись на бледном личике.
– Мамочка, проходи в палату,– медсестра Брыткова Екатерина Александровна, тетя Катя подтолкнула тихонечко в спину еле живую Веру.
– Иди, иди, а ты, папаша, домой ступай. Ангел-хранитель у вашей Наташеньки и врач Семыкин Юрий Сергеевич чудо сотворили: будет жить дочка!
…И начался ад… Каждая перевязка, каждая обработка ожоговых ран добавляла седых волос двадцатилетней Верочке. У Наташи оказалось обожженным 75 % кожи. Не пострадало лицо, стопы ног. Спать малышка могла только стоя. Вера подставляла ладони под детские пяточки, положив дочку животиком себе на живот. Так обе и спали, если это можно назвать сном, одна сидя, другая- стоя.
В один из дней Вера сквозь дрему услышала доносящийся из больничного коридора знакомый голос и смех,– Юрий Вязовкин, один из закадычных дружков Валерия, балагур и весельчак.
– А он-то что тут делает?– спросила Вера у тети Кати.
– Ноги обжег, хорошо что ничего больше не пострадало- ответила та.
Юрий сразу предложил свою помощь:
– Верунчик, давай дочку, иди, поспи, от тебя тень осталась!
Он устраивался на кровати, прилаживая забинтованные ноги к коляске, и, распевая песни, качал малышку.
– Спасибо, Юр, я на пол часика, – только успевала проговорить Вера, касаясь головой подушки и моментально засыпая.
Постепенно снимали повязки с обожженного тельца дочки. Врач Юрий Сергеевич, мед.сестра тетя Катя, молодой нерусский доктор, имя которого из памяти стерло время, но оставило безмерную благодарность, просто делали свою работу, просто спасали человека. И спасли…
Всё увереннее ходила годовалая Наташенька по длинному больничному коридору.
– Сибо,– благодарила она медсестер на перевязке, глядя на них полными слёз глазами.
И рука бабы Ксени зажила, волдыри сошли, летом кожа загорела, даже и следа не осталось. Только шрам от гусиного жира так и остался на ноге на всю жизнь, не позволяя носить подросшей Наташе модные мини юбки и безмятежно валяться на пляже в купальнике.
Долго малышка не заходила в магазин, где продавцы тоже были в белых халатах:
– Ты иди, мама, я тебя на крылечке подожду.
Старенькая прабабушка Ксеня не узнает, что много лет спустя Наташа назовет свою дочь Ксенией. И только став мамой, переживая тревоги и беспокойство за свою Ксюшу, Наташа в полной мере, с благодарностью до конца осознает, что пережила ее двадцатилетняя мама….