Наталия Кочелаева – Зона индиго (страница 41)
– Эй-я, Эй-я, Эй-я!
– Что они с нами сделают, если мы убьем эту тварь? – тихонько спросил Дубов, наклонясь к Иванычу.
– Ничего. Победителей не судят.
– Так-то оно так, не судят. Бывает, вешают без суда и следствия…
– Цыц, – сказал ему Иваныч.
– Эй-я, Эй-я, Эй-я!
О, страшная магия скандирующей толпы, как она обезоруживает, как лишает воли! Толпа всегда уверена в своей правоте, толпа не ведает сомнения и милосердия, самая безумная идея толпы приобретает статус неоспоримой истины!
Толпа напирала, то прижимая к самому дну своей чудовищной воронки, то вынося наверх, и Лиля оказалась вдруг в самом первом ряду. Справа от нее извивался подросток с перекошенным от восторга лицом, слева исступленно двигала мощным локтем пожилая дама, похожая на школьного завуча. И все смотрели куда-то вперед, но куда? Там, впереди, была только тьма.
– Идут, – выдохнула толпа и снова грянула бессмысленно-восторженное: – Эй-я, Эй-я, Эй-я!
Женщина рядом всхлипнула от восторга и вцепилась Лиле в плечо.
– Вот она, девочка! Вот она! Милостивая и могущественная, грозная и добрая! Она совершенна! Эйя! Эйя!
«Этого просто не может быть, – решила про себя Лиля. – Наверное, это просто кошмар. Этого не может быть! Оно слишком огромное! Господи, зачем?..»
Острый укол в сердце заставил Лилю прийти в себя. Рассудок ее, топтавшийся на грани безумия, отпрянул от темного провала, и она снова взглянула туда, где из задрапированного шелками паланкина поднималось невиданное существо. Быть может, всем присутствующим на площади адептам оно казалось совершенным и прекрасным, но Лиля видела нечто, будто шагнувшее в наш мир с офортов Гойи. Воистину, только сон разума мог породить чудовище с массивным звериным телом на лягушачьих вывернутых, когтистых лапах, с тяжелой головой и с лицом – гнусной пародией на человеческое. И омерзительны были женские груди на зверином теле – набухшие сосцы, казалось, сочились уже черным ядом, которого хватит, чтобы напоить весь мир…
Тварь ступила на землю и потянулась, как обычная кошка. Лиля едва сдержала истерический смешок – у великой Эйи был отвратительный членистый хвост, покрытый редкими клочьями шерсти, который волочился по земле и вполне мог бы нацеплять репьев… Да какие тут репьи, ревнители новоявленного божества небось языками тут все вылизали!
Лиля вскрикнула, и толпа подхватила ее вопль. На плечах женщин качался еще один палантин, и в нем лежал ребенок. Он был, несомненно, жив, но одурманен и очень слаб. Женщина помогла ему подняться. Егорушка не держался на ногах, покачивался, как тростиночка, и одна из адепток осталась поддерживать его. Остальные отступили, удалились в тень скалы. Факелы, казалось, померкли, свет изменился, стал мутно-розовым, пронизанным черными и багровыми нитями. Откуда он исходил, Лиля так и не смогла постигнуть. И зазвучала музыка, тоже неизвестно откуда. Ритмы ее, барабанные дроби и высокие струнные вскрики можно было бы назвать трепещущими, если бы в них пульсировала жизнь. Но нет, слышались, смутно угадывались в той музыке вздохи бесконечности, гул бесчисленных миров и взрывы гибнущих звезд. Они были чужды человеческому уху, и Лиля поняла – эти звуки издает само божество. Быть может, так звучит его речь? Или это часть какого-то неведомого обряда? Подросток рядом с Лилей дергался в такт захватившим его ритмам, толкал Лилю, восторженно округлял глаза и вдруг… замер.
Из толпы, взрезав ее, как горячий нож – масло, вырвался высокий мужчина. В нем была целеустремленность смертника, упорство летящей пули, сумасбродная отвага человека, которому нечего терять. Он бежал к
А она все стояла, стояла неподвижно, чувствуя гудящую тяжесть во всех суставах, ожидая чего-то, но чего? Какой знак должен быть дан ей, какое откровение ниспослано? И не обманывалась ли она, не была ли обманута, когда рассчитывала на неведомую помощь? Песнь
– Господи, – шепнула Лиля пересохшими губами.
И тут началось.
Танец?
Нет.
Она ведь не двигалась, только ходили под лоснящейся шерстью мышцы, да вращались в глазницах лишенные белков и зрачков, налитые до краев ненасытной тьмой глаза.
Но она танцевала. Этот танец, раскрываясь и полыхая вселенскими орнаментами таящих нечеловеческую мудрость движений, говорил людям о великолепии и могуществе
Может, смысл был и другой. Но Лиля поняла танец Эйи именно так. И когда речь зашла о червяке, она поняла – пора. Боль в сердце была почти невыносима, и эта боль гнала ее вперед.
–
И ее услышали. Ее услышал подросток, что продолжал конвульсивно дергаться, и взглянул на нее – со страхом и благоговением. Ее услышала пожилая женщина – и прикрыла ладонью рот, а в глазах, мгновение назад источавших лишь могильный холод, мелькнуло нечто, похожее на робкий огонек сочувствия. И еще кто-то услышал, поняла Лиля, потому что не сама она все же сделала шаг вперед, ее вытолкнули.
«У меня нет никакого желания участвовать в этом балете», – успела подумать Лиля. Но мысли – это одно… На самом деле она тоже танцевала, танцевала уже давно, не ногами, не телом, но лицом, выражением глаз, искрами света. Так светлячки танцуют в ночи, так перекликаются огни святого Эльма, так подмигивают друг другу проносящиеся в ледяной пустоте кометы.
И ее танец был об этом мире. О мире, который бывает жесток, но бывает и добр, порой незаслуженно добр. О счастье, что дается каждому человеку с рождения – о счастье жить, и самому вершить свою судьбу, и надеяться на лучшее, и делать добро. О мире, где всегда сколько отдашь, столько и получишь, пусть даже тебе порой кажется, будто чего-то недодали, или тебе удалось отщипнуть от чужого каравая! О том мире, где главным сокровищем является даже не справедливость, а любовь и милосердие, и это все, что вам нужно!
Нам нужно. Нам всем. Поймите, ведь это так просто!
Сквозь разросшуюся боль в груди Лиля осознавала, что все тщетно. Они не поймут. Она слишком слабая, она маленькая, она усталая, она до смерти испугана и не сможет выполнить назначенного ей. Она могла теперь только молиться о чуде.
И чудо свершилось.
Прежде всего, чудом было то, что она оказалась в состоянии вытерпеть такую дикую боль. Игла в ее сердце мягко повернулась, и казалось, ее острие дотронулось до каждой нервной клетки, заставив ее завопить и скорчиться от боли.
–
–
Лиля узнала этот голос, прозвучавший в ее голове. Узнала, хотя никогда до этого не слышала. Это говорила
–
Она сулила что-то еще, но Лиля не слушала. Боль стала чуть тише, и ей показалось, словно по венам ее бежит не только кровь, словно кровь несет с собой что-то еще… Острая, раскаленная, стремительная, летела, подгоняемая ударами сердца, летела по телу ее – игла. Вот что-то нестерпимо острое кольнуло в плечо, прокатилось до локтя, отдалось в руке. В руке Лилиной, привыкшей держать иглу, и творить крестное знамение, и ласкать больного ребенка. Она только ахнула, поднесла ладонь к глазам и тут же отвела, потому что из ладони ударил вдруг луч янтарно-желтого, горячего света, он ударил прямо в небо, затянутое неприглядными темно-серыми тучами. И показалось всем, собравшимся у скалы Кошачьей, что это не с земли в небо, а с неба на землю падает – ярче солнечного! – луч.
–
Усмиренный луч покорно лег в пальцы Лиле, и привычно она сжала его, не хватало только бабушкиного старого наперсточка! А за солнечной иглой тянулась алая нитка – она из Лилиного тела тянулась, от ее щедрого сердца, от жертвующей крови, от верной души.