Наталия Кочелаева – Зона индиго (страница 17)
Ох, как он ругал себя, что вовремя не раскусил ее тонкой игры! Конечно же это было испытание! Царица Тамара пошла по пути своей великой предшественницы. Впрочем, та, кажется, своих хахалей из окна выбрасывала? Что-то такое там было кровавое, сейчас и не вспомнить. Хитро, хитро. Объявилась смертельно больной, кинулась к молодому любовнику, плачет-заливается, а сама одним глазком посматривает – как он отреагирует, что скажет? Актриса! Якобы слегла, а сама небось из салонов красоты не вылезала, ну-ну! Осталось понять, не свалял ли он дурака? Сам-то думает, что выдержал испытание, а что у бабы на уме, нипочем не догадаться!
У Валентина, конечно, недостало терпения дождаться, когда его пальчиком поманят, и он заглянул в кабинет, когда хозяйка осталась там одна. Придумал для оправдания какое-то дело, набрался храбрости и пошел, как на амбразуру. Тамара Павловна просматривала документы и многое уже выбросила – битком была набита мусорная корзина, комки бумаги усеивали бледно-розовый ковер. Она взглянула на Валентина с улыбкой.
– Что, милый? – спросила шепотом, и у «милого» вдруг побежали вдоль хребта ледяные мурашки.
Хотя их связь ни для кого из работников кафе не была секретом, они все же конспирировались – «ради чистоплотности», как говаривала Тамара. Ни разу она, будучи «при исполнении», не одарила Валентина ни ласковым словом, ни улыбкой, ни ее фирменным откровенно-призывным взглядом. Значит, строгое правило отменено, и это добрая примета для красавчика официанта. Значит, он на пути к тому, чтобы признали его законным супругом и совладельцем. Вот будет жизнь, не жизнь, а малина!
А Тамара все манила, все призывала. По-новому сверкали ее глаза, и новая в ней появилась повадка – облизывать умащенные яркой помадой губы острым язычком. Вроде бы и не к лицу такие нескромные ухватки достойной матроне… Но эта женщина в бело-розовом, стройная и гибкая, не походила больше на матрону, не выглядела на свои годы. С грацией хищного зверя семейства кошачьих она бросила бумаги на стол и направилась к Валентину. Кабинет был невелик, пять шагов всего, но ему показалось – прошли годы и века, прежде чем она приблизилась и положила руки с отточенными, блестящими ногтями (когтями) ему на плечи. И выглядела она иначе, чем раньше, не было во взгляде ее любовной мольбы, просьбы к снисхождению. Хищным был ее взор, устремленный на губы любовника.
– Ну что же ты так оробел, – прошептала она горячо и властно, обжигая огненным дыханием ему щеку и шею. – Обними же… меня…
От ее тела исходил ровный сухой жар, и Валентину стало не по себе. Он обнял Тамару Павловну, неловко обхватил руками, и показалось ему, что ее обновленное тело сминается под напором его ладоней. Подается так, словно в руках у него – пустота, заключенная в хрупкую оболочку плоти.
В эту страшную для себя минуту – а была она страшна для него нечеловеческой жутью! – вспомнил Валентин, как совсем недавно, три-четыре года назад, только вернувшись из армии, удил он на дамбе рыбу с отцом. Еще не отменили тогда майских праздников, и целых три дня подряд ловили они пришедшую по высокой воде плотву и красноперку, иной раз попадались и небольшие лещонки. А чаще всего клевала маленькая рыбка, которой до того года почти и не видели в реке. Зубастая – пасть в половину тела – черная рыбешка называлась ротан. Все сетовали на нее. Завезли ротана откуда-то с благими намерениями, собирались за счет прожоры выправить как-то экологическое положение, да просчитались. Паршивец стал жрать икру и мальков ценных рыб, плодился в геометрической прогрессии, а вот его самого никто есть не хотел. Отчего же? Писали в какой-то статье – мясо, мол, у ротана чистое и белое, вкус деликатный. Да кто ж его станет пробовать, деликатный-то вкус, если рыбу эту и в руках держать противно? Шершавое тельце, лишенное защитной слизи, словно воздухом надуто, пасть зубастая, морда злая. Рыбачили с ними вместе два местных алконавта, Сика и Бешка. Они, бывало, хорошую рыбешку продавали, а мелочь себе на закуску поджаривали. Так и те брезговали ротанов есть! Чужая это рыба и хищная, и не будет от нее добра никогда, хоть пол-литрой запей!
Чужое и хищное существо с омерзительной пустотой внутри держал Валентин в объятиях и никак не мог исполнить того, чего от него явно ожидала женщина. Ему противна была и прогибистость ее стана, и упругая податливость груди, а хуже всего – ее дыхание, врывающееся в его распяленный бесстыдным поцелуем рот. Горьким было дыхание и сухим, оно сильно и отчетливо пахло тлением, вызывало неукротимые рвотные спазмы. На борьбу с этими спазмами и мобилизовались все силы, для страстных объятий ничего не осталось, ничего!..
Но Тамара Павловна, как дама зрелая и опытная, не придала значения любовной неудаче Валентина, только нахмурилась досадливо, пристегивая кромку золотистого чулка к сложной кружевной сбруйке. Не носила она раньше такого вычурного белья, и это переменилось!
– Ну-ну, не стоит конфузиться, милый, – пропела царица Тамара приторно-ласково. – Ты устал, переутомился, ты был взволнован… Тебе надо отдохнуть. Вот закончу я одно маленькое, но очень важное дело, и мы с тобой поедем в райское местечко…
– Куда? – вяло поинтересовался Валентин, припоминая, как раньше она все дразнила его путешествиями в дальние страны, на неведомые острова, к пальмам и лазурным лагунам…
Особенно привлекал ее Египет, страстные поцелуи в зловещей полутени пирамид, под унылое бормотание гида! Так и не выбрались они никуда, все мешали дела, а теперь и подавно не поедут!
– В Лучегорск, – шепнула Тамара, снова приближаясь, обжигая любовника острыми, порочными лучами глаз. – Тебе там понравится… Мы будем так счастливы там… Там все счастливы!
На подгибающихся ногах, утирая отчего-то заслезившиеся глаза, вышел Валентин из кабинета начальницы. К чести его надо заметить, что он не стал ждать, как повернется ситуация, не принялся искать новых выгод для своей бесценной персоны. В тот же день, в чем был, уехал он – далеко-далеко, за тысячу километров, в большой северный город, где жил его родственник, брат отца. Обжился там, обзавелся скромным жильем, вспомнил дело шоферское, которому его в армии обучили. За большими деньгами не гонялся, работал усердно, жил по средствам. Выписал к себе Шурочку, которая все ждала его, замуж не выходила. Поженились, детишки пошли. Но нередко содрогался Валентин, когда вспоминал бедовую свою молодость, расчетливую свою любовь, и не мог не признать, что тогдашняя его слабость, пожалуй, спасла ему жизнь. Где бы он был сейчас, совокупись тогда с чудовищем? Он не верил в сверхъестественное, но был вполне уверен, что Тамара Павловна, смертельно больная, осталась тогда умирать и умерла в каком-то другом измерении, а в кабинете соблазняла его не она, а некий демон в ее образе. Быть может, от этих нечастых мыслей к сорока годам он сплошь поседел… И долго еще Валентин вздрагивал и стонал по ночам, потому что порой снилось ему одно-единственное слово, казавшееся средоточием вселенского ужаса. А слово это было «Лучегорск».
Да, Тамара перестала быть собой. От нее осталась только мягкая оболочка, покорная игрушка бибабо, готовая исполнить все, что прикажет ей новое «я», новая кровь, новый хозяин. А ему, надвигающемуся медленно и неизбежно, как тень от громадной тучи, зачем-то нужна была Лиля.
Глупенькая, маленькая, бледная Лиля, чахлый цветочек средней полосы России, мать-одиночка, храбрая портняжка! Что же было у нее такого? Зачем она понадобилась загадочному чужаку, чья сущность была древнее самого мира? И зачем к ней приехали мать ее и брат? Кому служили они? И когда это все началось?
Глава 8
Зима в Лучегорске пронизана ветрами, пахнет йодом и имеет зеленовато-бурый оттенок гниющих водорослей. Летом это обычный курортный городок, впрочем, отдыхающих никогда не бывает слишком много. Не выстроили в Лучегорске ни санатория, ни пансионата, и добираются сюда только те бледнолицые братья, что мечтают отдыхать дикарями, снимая вигвамы в частном секторе, или ставить палатки на каменистом берегу. Впрочем, и от этих пришельцев довольно шума на пляже, да и на местном базарчике, где царствуют торговцы свежей рыбой да бушуют зеленщики, не протолкнуться. Зимой же почти всякая жизнь в Лучегорске замирает. Один только ветер, кажется, охотно гуляет по улицам. Неловко выстроен этот городок – казалось бы, удачно стоит в ложбинке между гор, ан нет. На самом пути пассата воздвигнут Лучегорск, и зимой от его продольной, до костей пробирающей тяги некуда деваться. А хуже всего приходится детям, что живут в большом белом доме на горе. Выбрал же место для дачи неизвестный чудак, нет бы поставить дом в затишке, в низинке, пусть оттуда и не виделось бы море! На открыточный вид богач польстился, да что такое вид, им щели не заткнешь и печку не растопишь!
На миру, на ветру, на самом что ни на есть голом месте – ни одного деревца! – стоит белоснежный дом, и окружают его только розовые облака тамариска. Впрочем, бывший владелец дома приезжал в свои пенаты только летом, как и те люди, что селили много позже в эту дачу детский дом. Как и те люди, что назвали городок Лучегорском. Зимой лучи солнца не проникали в долину, а только отражались в сияющих шапках горных вершин. Редкий денек выдавался солнечным, но все равно каждый божий день выводили гулять сирот в тесных коричневых пальтишках на рыбьем меху. Притихшие дети не резвились, не бегали, а собирались в группки, жались друг к другу, как озябшие птенцы, и щебетали тихонько между собой. Сколько сказок и преданий, старых и новых, таил для них этот пустынный берег! Говорили они о призраке старика в белом одеянии, который бродит по скалам и, тоскуя, жалуется в рифму на холод и ветер, на тягости изгнания. Так и звали его – Поэт. Говорили о рыбах, которые время от времени попадают в сети рыбаков, – рыбах с человеческими лицами. Они стонут и плачут, когда их поднимают на воздух, и каждый раз этот зловещий улов грозит рыбакам бедой. Говорили о белых, обглоданных временем и подводными тварями костях, выбрасываемых морем всякий раз во время шторма, и о том, что под скалой есть глубокое место, где стоймя стоят бесчисленные скелеты с привязанным к ногам грузом. Кто-то из старших воспитанников, давным еще давно, нырнул со скалы Кошачьей в море, чтобы показать свое умение и удаль, и увидел их на дне. Он успел рассказать об увиденном до того, как за ним пришла машина с красным крестом и увезла его, полубезумного. С тех пор смельчака, говорили, никто не встречал. Говорили о пограничнике, который вот в такой же зимний день сошел с ума на своем посту. У него был автомат, и он открыл огонь со своей вышки. Он стрелял по городу, он стрелял в людей, но был уверен, что уничтожает мерзопакостных монстров. Когда у парня кончились патроны, он бросился вниз головой прямо с вышки, и его окровавленный призрак тоже порой тревожит горожан. Говорили, что в той же скале Кошачьей есть пещера, где хранится древний пиратский клад – золото и бриллианты, рубины и изумруды, и горит в той пещере уже сотни лет негасимая лампа. В скале и правда зияло множество узких расщелин, но даже приближаться к ним было строго-настрого запрещено.