Наталия Кочелаева – Зона индиго (страница 14)
– Лиль, ты не заснула?
– А? Нет, все в порядке. Извини. А как же ты надумал приехать к матери? Вы же… Мы же…
– Давно не виделись, да. Так получилось, Лилик. Мама сама нам написала.
– Как?
– Очень просто. Думаю, тебе стоит сразу все рассказать. Видишь ли, она обнаружила у себя онкологическое заболевание.
У Лили голова пошла кругом.
– То есть?
– Ох, прости. Я тебя напугал. Никакой болезни не было. Рак существовал только в мамином воображении.
– Продолжай.
– Она написала отцу.
– А почему не мне? Непонятно…
– По-моему, все ясно. Ты, Лилик, уж извини, одинокая женщина с ребенком. У тебя заботы, хлопоты, расходы, тяжелая работа. Ты бы могла только переживать за маму, но не помочь ей. В том случае, разумеется, если бы эта болезнь оказалась реально существующей. Я понимаю, что ты сейчас чувствуешь. Но мама просто не хотела тебя волновать. Она знала, что мы с отцом никогда не бедствовали, и обратилась к нам ради тебя.
– Вот как? – Лиля произнесла эти слова чуть прохладнее, чем бы ей хотелось.
– Да! – с вызовом ответил брат. – Она была уверена в своей близкой кончине и просила, чтобы мы поддержали тебя после ее смерти. Разумеется, мы сразу почувствовали неладное, и я выехал к ней. Мы прошлись по врачам. Никаких признаков опухоли. Но мама продолжала твердить, что знает о своей болезни, что чувствует, как метастазы распространяются по ее телу. Пришлось навестить психиатра. Месяц интенсивной терапии дал удивительные результаты. Я достал один препарат… В общем, она полностью излечилась. Но личность ее все же претерпела кое-какие изменения – ты, наверное, уже заметила. Может, это к лучшему? Тс-с!
Вошла Тамара Павловна – бойкая, веселая, с доброй, простоватой улыбочкой. Раньше улыбалась редко, высоко ценя силу своей улыбки. Еще в юности нашла себе эталон, французскую актрису Симону Сеньоре, и научилась у нее томно улыбаться краешками полных подкрашенных губ.
– Сплетничаете? Шепчетесь? Может, вам, молодежь, пойти погулять?
– Мам, к Егорке сегодня массажистка должна прийти…
– Тем лучше. Вот я и познакомлюсь с массажисткой, проведу побольше времени наедине с внуком. А вы пройдитесь, благо погода разгулялась…
– И теперь? – спросила Лиля, когда они вышли из темного подъезда в галдящий мокрый, умытый недавним дождем, а теперь еще и обласканный солнечными лучами сквер.
– Теперь я не хочу, чтобы мы расставались. Пришла пора возродить семью, – торжественно объявил ее вновь обретенный брат.
– Ты так смешно говоришь… Как в бразильских сериалах. Много лет спустя героиня обретает семью. Вить, у меня ведь своя жизнь. Почему ты так уверен, что я захочу ее бросить?
Виктор пожал плечами – легкий, насмешливый жест. Но Лиля видела, что брат уязвлен… Сильнее, чем она могла бы предположить; больше, чем хотел бы показать. Он прищурился, словно от внезапной зубной боли, и с шумом втянул в себя воздух. Лиля поймала его взгляд, и ей вдруг стало как-то не по себе.
Его глаза…
Она не помнила их цвета. Слишком мало времени Лиля жила с братом под одной крышей. Но, обняв его на вокзале, она заглянула ему в глаза и увидела, что они серые. Цвет графита, цвет асфальта, цвет грозовой тучи. Она позавидовала насыщенному оттенку и блеску этих глаз, у нее самой они были невыразительные, банальные, серо-зеленые.
Но теперь…
Она могла бы поклясться – на мгновение глаза Виктора изменили цвет. В ту секунду, когда он, заложив руки в карманы и независимо вздернув плечи, посмотрел на нее искоса, его глаза стали… желтыми.
Желтыми, как песок в пустыне.
Это, пожалуй, слишком. Чересчур много событий для одного дня, вот и мерещится всякая чепуха.
– Я слишком резко тебе ответила. Извини.
– Ничего, Лилик. Я сам виноват. Приехал на белом коне – здравствуйте, я ваш братец, любите меня! Тебе нужно ко мне привыкнуть. Все обдумать. Ведь так?
«Он даже охрип от обиды, – подумала Лиля. – Конечно, про глаза – это моя фантазия. Изменившийся голос – реальность. Он стал более тихим и вроде бы как шершавым, словно горло у него першит…»
От песка?
– И потом, ты знаешь, у Егорки очень слабое здоровье.
– Тем более! У нас же всесоюзная здравница, ты помнишь! Санатории! Врачи! Воздух! Морские купания! Сто лет прожить можно. Знаешь, у нас больных вообще нет, а умирают только те, кому жить надоело. Я тебе серьезно говорю.
– Все же перемена климата. Нужно посоветоваться с врачом…
Беспокойную тему на этом закрыли, заговорили о другом. Но остался беспокойный пульс в виске: тук-тук. Тревога стучалась в душу, и к ней присоединилось еще покалывание в ладони, куда уколола цыганка. Лиля несколько раз на ладонь украдкой посматривала, боялась. Так нарыв обычно пульсирует, нагнаивается. Но ладонь была чистой. Виктор обратил внимание, спросил:
– Что там у тебя?
– Представляешь, сегодня… – слово за слово, рассказала про цыганку.
Брат посерьезнел.
– Мразь, – прошептал одними губами. И коротко выругался черным словом.
Лиля удивилась:
– Ви-итя, что за выражения?
– Извини. Не люблю их. Сволочная порода. Предательская.
Кого цыгане предали? Что за обида была у брата на душе, что за камень? Неужели с тех давних пор, когда, как рассказывала мама, его, маленького, украли цыгане? Лиля не стала выяснять: и без того слишком много подводных камней, слишком длинны многоточия недосказанностей, слишком тяжелы паузы. И не хочется лишних неурядиц. И ноги к тому же промокли – вышла в легких парусиновых тапочках, пора домой. Уже свечерело, огни зажглись. Лиля подняла голову посмотреть на окна своей квартиры и увидела мать. Помахала ей рукой, но та не ответила…
Глава 7
Тамара Павловна знала о своей болезни до того, как прошла обследование, до того, как вошла в кабинет, где ее ожидал сдержанно-суровый врач, до того, как он заговорил. Но знание это было размытым, расплывчатым, нестрашным. Были у нее боли, чаще наваливалась ватным одеялом душная усталость. Что ж, со всеми бывает. Люди болеют, лечатся, выздоравливают, потом, бывает, заболевают снова. Смерть? Нет, смерть – это не то, что случается с нами. Всегда умирает кто-то другой, чужой, далекий. Она примерила к себе смерть в ту секунду, когда на вопрос врача о родственниках ответила сразу пересохшими губами:
– Дочь… И сын.
«Почему я? За что это мне? Что я такого сделал?» – вот первое, о чем думает человек, узнавший о своей болезни, узнавший о том, что болезнь эта смертельна и вот-вот будет ему выписан билет в один конец. Тамара Павловна не являлась исключением. Не бывает атеистов в окопах под огнем, не бывает атеистов на одре болезни. Разве что Вольтер да Барков, но то были известные охальники.
«Дочь и сын» – это был не только ответ на вопрос врача о родственниках, это был еще и ответ на внутренний вопрос: «За что?» Вот именно, за это. За то, что мало заботилась о своих детях, была, что уж там кривить душой, дурной матерью. Отказалась от сына, опасаясь взрастить в своей семье чужака, подкидыша. Да будь он даже подкидышем, что с того? Убытку бы не было, а только прибыток – доброе дело не пропало бы, легло на чашу незримых весов и причлось бы потом…
А дочка, Лилечка? Зачем она так поступила с ней? Чем была занята, о чем думала ее голова? Все не о том, не о том! В результате девочка не получила толком образования, не смогла найти себя в жизни и теперь, конечно, ненавидит свою кукушку-мать. Нет, она не может ненавидеть, у нее не хватит для этого воли. Не важно, не важно! Не важно, какая она, дочь. Сейчас все дело в Тамаре, в ее материнском долге, который она не смогла или не захотела исполнить, и теперь несет за это заслуженную кару. Мало того, она по уши погрязла в грехе прелюбодеяния!
Разумеется, Тамара Павловна не за монастырскими стенами жила все эти годы. Она женщина яркая, интересная, осталась привлекательной даже в бальзаковском возрасте и на недостаток мужского внимания жаловаться не могла. Она отошла от развода, стала интересоваться противоположным полом. Случались у нее короткие и долгие романы, пару раз ее звали замуж, но Тамара отказывала. Еще чего не хватало – поступиться своей свободой ради сомнительного удовольствия слушать храп мужа по ночам да стирать его носки! Она даже не позволяла своим кавалерам оставаться ночевать, выставляла за дверь в любое время дня и ночи. Сделал дело, гуляй смело!
Но последняя пассия Тамары Павловны все же немного отличалась от предыдущих. Во-первых, это был настоящий служебный роман. К тому же служебный роман с подчиненным! А во-вторых, у официанта Валентина, милого Валечки, были мускулы пантеры и лицо херувима, к тому же он был моложе Тамары Павловны на… Ну ладно, скажем так – годился ей в сыновья. А в-третьих… Он был первой страстью стремительно стареющей женщины. С ним она впервые узнала радость плотской любви, и радость эта оказалась для нее с привкусом горечи. Сколько лет потрачено впустую, сколько ночей прошло одиноко, сколько скучных и бездарных любовников побывало проездом в ее жизни, прежде чем она повстречала Валечку, такого ласкового, такого внимательного!
Тамара, при всех ее недостатках, была женщина разумная. Она понимала, что еще немного – и она не сможет удержать при себе молодого любовника. Валентин такой красавец, такой мужественный, на него заглядываются девушки. Уведет какая-нибудь юная свистулька парня, того и жди! Поэтому постаралась привязать к себе Валентина не только любовными ненадежными узами. Тамара Павловна при любом случае намекала возлюбленному, что со временем сделает его партнером в своем небольшом, но крепко налаженном деле… Быть может, она сама развратила изначально бескорыстного молодого человека этими посулами, кто знает?