Наталия Кочелаева – Сестра моя Боль (страница 28)

По сведениям Шпренгера и Инститориса, молот этот был как бы невидим и являлся сам к тому, кто собирался объявить войну истинной ведьме. По крайней мере, этот тезис объяснял, кто и зачем изъял две главы из их трактата. Похоже, остальные иквизиторы, которым артефакт не явился, были не на шутку обижены этим обстоятельством.

…Через год Василия нашел старый знакомый – поверенный по делам отца, сдержанный и замкнутый человек по фамилии Арьев, который когда-то, тысячу лет назад, приходил в гости и играл с отцом в шахматы, а потом показывал ему какой-нибудь чудесный фокус. Они никогда не повторялись, и непонятно было, откуда этот сухарь в безукоризненных костюмах может знать столько фокусов? Это казалось настоящим чудом, наравне с теми чудесами, которые он видел каждый день.

– Не хочу! Не поеду! – Васька сознавал, что не стоит говорить так громко, но крики его все равно глохли в низких сводах кельи.

– Никто вас не неволит, – отвечал Арьев. – Вам следует только выбрать, с позволения сказать, опекуна в России, который бы принял на себя заботы о вашем состоянии. Это могла бы быть тетушка ваша, но она сама пребывает в отлучке, и адрес ее мне пока неизвестен.

Монастырь содрогнулся, по нему пронесся отдаленный гул. Арьев оглянулся, передернулся, промокнул платком лоб.

– Какая жара, – пробормотал он, хотя в келье было, скорее, прохладно.

– А вы, Иван Андреевич, не можете? – нашелся мальчик.

– Что?

– Вот… Заботы о состоянии.

– Конечно, могу, думаю, это было бы лучшим выходом из сложившейся ситуации, – с заметным облегчением кивнул Арьев. – Вам только нужно будет подписать кое-какие бумаги…

– Иван Андреевич! – Василий окликнул поверенного, когда тот уже шел к дверям. – А помните, как вы мне показывали фокусы?

– Разумеется, помню. А почему вы спрашиваете?

– Откуда вы знаете столько фокусов?

Лицо поверенного немного смягчилось.

– А я их и не знаю. Я учил их по книге.

– Но для чего?

– Чтобы показать вам. Вы так искренне радовались, а я… человек одинокий.

И Арьев повернулся к дверям, но выйти не успел – в келью заглянул брат Себастьян и сказал, что статуя святого Януария, уже двести лет стоявшая на своем месте, выпала из ниши и у нее откололась голова. Это казалось тем более угрожающим знамением, что святой умер как раз подобным образом – жестокий император Диоклетиан повелел отсечь ему голову.

Несмотря на дурное предвестие, братья были рады, что воспитанник остается у них, тем более что теперь пребывание ученика в монастыре щедро оплачивалось. Василий получил доступ к той части библиотеки, что была заперта, и за короткий срок прочитал трактат Шпренгера и Инститориса, труды Реджинальда Скотта «Выявление колдовства» и «Демонология», ужасающий «Пандемониум» Ричарда Бовита, «О чудесах» Христиана Германа, «Проклятых» Петруса Тиреуса… Читал он и «Magia Posthuma» Чарльза Фердинанда де Шерца, изданную в Кельне в одна тысяча шестьсот шестьдесят шестом году. После этих книг Василий не мог спать несколько ночей, лихорадка вернулась, и монастырская братия молилась о мальчике…

Попадались ему в руки свеженькие работы – «Физический феномен» Герберта Герстона и «Призрак живых» Генриха Дюрвилля. Последний волюм Василия порадовал – французский ясновидящий, оказывается, видел то, что видел и он.

Вероятно, монахи рассчитывали на то, что воспитанник захочет стать одним из них. Но напрасно. Через несколько лет брат Сальваторе скончался, сказав на прощание воспитаннику:

– Мне не страшна смерть – я старался быть верным псом Господним. Но я боюсь за тебя, мой мальчик. При всей силе видеть невидимое и знать непознанное, ты не вершитель, но всего лишь наблюдатель. Тем не менее ты должен вернуться в мир… Чтобы спасти его или погибнуть самому. Не бойся – там ты всегда найдешь людей, которые будут выполнять твою волю, по собственному желанию или вопреки ему. Помни, чему я учил тебя.

Василий провел в Италии еще несколько лет – и помнил. Поступил на медицинский факультет, был учеником самого Чезаре Ломброзо. И помнил. Только эта память заставила его вернуться в Россию, хотя люди разумные отговаривали его.

Но он помнил. Он знал – его место там.

Глава 8

По крупицам собирал Семенец древние знания. Разыскивал артефакты, даже обломки артефактов или упоминания о них. Он продолжал видеть незримое для простых смертных – каждый день. Изнанка мира населена была невероятными существами. Некоторые из них испокон веков жили бок о бок с людьми: дети земли, воды, воздуха. Некоторые были слишком древними, слишком устали, чтобы давать о себе знать, чтобы хоть как-то действовать: старые, забытые боги, которым давно никто не поклонялся. Иные, порождения тьмы, считали людей за еду, эти чаще всего были нетребовательны, но докучливы, как таежный гнус. Некоторым даже не нужно было убивать человека, чтобы питаться им, и таким мог противостоять самый обычный человек, вооруженный кое-какими знаниями.

Но были и худшие, значительно худшие. Сестра Боли, порождение Тьмы. Самая сильная ведьма, дочь дьявола, ошибка Творца. Она была самой большой проблемой Семенца. Его первоочередной задачей. Достойным противником, само наличие которого могло внушить уважение. О ней мало говорилось в древних манускриптах, словно писавшие их боялись даже упоминать о ведьме или сведения о ней находились под запретом. Только одно казалось достоверным – есть человек, который знает, что она такое и как с ней управиться, и этот человек рано или поздно встретится с Семенцом. Но как именно произойдет эта встреча, рано это будет или поздно – он не мог даже догадываться. Оставалось смиренно ждать. Но думал он о ней неотступно.

Постепенно Сестра Боли стала его судьбой, и он смирился с этим. Нельзя сказать, чтобы существам с изнанки мира полковник противостоял один. Ему приходилось встречать себе подобных – и не раз. Они притягивались к нему, как железные стружки к магниту. Больше всего отчего-то было спиритов, тех, кто мог видеть мертвых и говорить с ними. Некоторое время это было модно – в тренде, как сейчас говорят. Бездельные дамы и господа собирались на квартирах, раскладывали на столе импровизированную доску Уиджи, брались за руки. Спирит вещал утробным голосом от имени покойных. Иногда покойные и в самом деле были не против пообщаться с живыми. Чаще других приходил на вызов Распутин – старец и при жизни был не дурак потрепаться. Порой явившийся покойник – или и не покойник вовсе, а мелкий бес, протиснувшийся в приоткрытую дверь, – не хотел уходить, принимался буянить. Тогда хозяевам требовалась срочная помощь экзорциста.

Экзорцисты знали и умели чуть больше спиритов. Способности к изгнанию нечистой силы наследовались, и среди экзорцистов много было духовных лиц, священников различных конфессий и монахов.

Над спиритами и экзорцистами стояли просвещенные. Это были маги, горние колдуны, могущественные и таинственные создания. В каждом из них Семенец видел своего учителя.

Сначала это был Низьер Вешаль, который предпочитал, чтобы его звали «магистр Филипп». У себя на родине он считался шарлатаном и преследовался полицией за незаконную медицинскую практику, а приехав в Россию, попал прямо с корабля на бал – ко двору государя императора. Он был представлен царской чете «черногорками» – великими княгинями Милицей и Анастасией. Французский посланник предостерегал русское правительство от происков сладкоглазого иностранца. Он писал министру внутренних дел Сипягину: «Низьер Вешаль, именующий себя Филиппом, прожженный мер завец, который судом Лиона уже не раз привлекался к уголовной ответственности за мошенничества и подлоги. Он выдает себя за врача, но на самом деле по справке из Франции он всего-навсего ученик мясника. Его профессия – делать колбасы и шпиговать сосиски».

Но суеверные царь и царица придерживались другого мнения. Вкрадчивое красноречие и мягкое обаяние магистра Филиппа достигло цели. У него были почетные дипломы «за медицинские и гуманитарные заслуги»: от университета Цинциннати американского штата Огайо, от марсельской Академии Христофора Колумба, от Королевской академии в Риме, а итальянский город Акри сделал Филиппа своим почетным гражданином, после того как он излечил от смертельного недуга градоначальника. Он утверждал, что обладает силой внушения, которая может оказать влияние даже на пол развивающегося в утробе матери ребенка. Он не прописывал никаких лекарств, которые могли бы быть проверены придворными медиками. Секрет его искусства заключался в сериях гипнотических пассов. По слухам, вера в чудодейственную силу магистра доходила до того, что он возлежал на супружеской кровати рядом с царствующими особами, «дабы обеспечить правильность зарождения наследника». Императрица немедленно поделилась с придворным чародеем заветным желанием родить мальчика, наследника. Вешаль взялся за дело и после двух месяцев лечения объявил, что императрица находится в ожидании ребенка. Все придворные празднества были отменены. Европейские газеты писали о приближении великого события в семье русского государя. Прошло полгода. Императрица вдруг заболела острым нервным расстройством, и, несмотря на упорные протесты магистра Филиппа, к постели больной были приглашены настоящие врачи, не имеющие отношения к сосискам. Они быстро постановили однозначный диагноз; они не нашли и следов беременности у Александры Федоровны. Доктор Филипп был в гневе. Он уверял окружающих, что грубые доктора своими неумелыми действиями и нелепыми вопросами спугнули духов, вмешались в тончайший процесс и высшие силы забрали у императрицы плод. Доктора украдкой смеялись, а императрица рыдала – она верила чародею, сулила ему деньги и милости, просила прощения.