Наталия Кочелаева – Секрет старинного медальона (страница 18)

«Может быть, он все же догадался обо всем и теперь скрывает? – раздумывала девушка, в своем наивном эгоизме не полагая, что у Кирилла есть свои поводы для расстройства. – Это вполне в его стиле, он всегда был такой замкнутый… Но разве он стал бы держаться так ласково, так ровно? И как он мог узнать?»

За этими раздумьями она сочинила платье. Шелковое платье с плиссированной оборкой было тысячу раз отражено на бумаге, эскизы валялись по всей квартире, а обеденный стол устилала ткань цвета времени – серебристо-серая, туманная.

… Блаженные годы студенческой вольницы! Ненавистные годы щенячьего восторга! Сколько сентиментальных и уродливых воспоминаний они оставляют! Кажется, что тогда-то и был совершенно счастлив – в холодной и прокуренной комнате общаги, беседуя с друзьями о Предопределении и Вечности, или просто о зачетах и о тряпках… И дешевый сушняк плескался в стакане, а на закуску – кабачковая икра на ванильном сухаре, присланном из дома мамой, или проще – бутылка водки и мятные таблетки на закуску. О, сейчас кажется, что это и были самые светлые времена, несмотря на хроническое недоедание, недосып и неустроенность.

А пробовали вы, сентиментальные мои, быть провинциальной девочкой, попавшей в столицу на предмет обучения в институте? Когда в родном городе всей цивилизации – ДК железнодорожников с видеосалоном и рынок с китайскими шмотками? Когда братья и сестры рвут изо рта куски хлеба с маргарином?

Оля была пятым ребенком в большой семье. Не давали маме покоя лавры матери-героини, нарожала восемь человек детей. Зачем, спрашивается? В детстве Ольга нередко этот вопрос матери задавала.

– А разве тебе не хотелось бы жить на белом свете? Смотреть на солнышко, любоваться голубым небом, зеленой травкой? Мы старались дать вам жизнь, чтобы вы почувствовали, как она прекрасна…

Нет, Оля не чувствовала. Или ей было просто некогда? Семья жила в обычной трехкомнатной квартире. Ольга не припоминала, чтобы ей приходилось остаться дома одной и просто побездельничать, послушать музыку, посмотреть в окно и «полюбоваться голубым небом». Детям не полагалось терять время зря. Интересоваться природой следовало во время субботних семейных прогулок. В остальное время нужно было помогать родителям, заниматься уроками, читать книги, следить за младшими или учиться делать что-нибудь полезное. Оля читать не любила. Она научилась шить – это стало не только «полезным занятием», но и отдушиной. За шитьем девочка могла хотя бы немного побыть одна. И была еще бабушка, папина мать. Нравная старуха, генеральская вдова, давно и крепко невзлюбила жену сына, потому почти не общалась с многочисленными внуками, называла их вкупе оглоедами и крикливым выводком. Но Ольгу отчего-то заметила и выделила, зазвала к себе и приказала «приходить почаще». Оле понравилась бабушка Алевтина Аркадьевна, понравилась ее квартира – генеральские хоромы с высокими потолками, где всегда было тихо и прохладно, и так хорошо пахли хрустальные пузырьки на старинном трюмо, и можно было примерять шляпки, которые бабушка носила в молодости, и никто ничего не требовал, никто ничего не приказывал.

– Кем ты, Леля, хочешь стать, когда вырастешь? – спрашивала бабушка, откладывая газету и сдвигая на кончик носа мужские очки.

– Портнихой.

– Глупости, родная. Портнихи – все равно что прислуга. Если уж выйдет так, что тебе придется работать, и у тебя такое дарование – лучше быть модельером.

– Ке-ем?

Бабушка смеялась и угощала Лелю шоколадно-тахинной турецкой халвой из круглой жестянки. Таких сладостей никогда не водилось дома. Если и покупали халву, то она была подсолнечной – жесткой, волокнистой, с прогорклым запахом масла.

Про замечательную семью писали в журнале «Работница» и в районных газетах. Журналисты умилялись атмосфере дружбы и понимания, царящей в семье. Охотно снимали фотографии – тесно стоящие в прихожей сандалии, туфли, кеды. Семейный ужин – огромная кастрюля с картофельным пюре, сосиски, детские замурзанные мордашки. Тогда, в восьмидесятом году, Оле было пять лет, и ее охотно фотографировали – серьезное личико, огромные банты, нарочно повязанные к такому случаю, в одной руке – иголка, в другой – какие-то лоскуты. «Ты шьешь платьице для куклы?» – «Нет, я шью себе платьице к празднику Восьмое марта». Сначала получилось плохо, потом вдруг наладилось. Но идиллии в семье все равно не было. Заработка родителей и пособий не хватало на безбедную жизнь, не хватало даже на жизнь сытую. Отец работал на почте, мама диспетчером в трамвайном депо. Немного легче стало, когда две старшие дочери в один год выскочили замуж. Особенно повезло Арине – ее увез на Дальний Восток лихой моряк, приезжавший к родителям на побывку. Новоиспеченный супруг плавал и в загранки, привозил любимой жене одежду, зарабатывал неплохо, и она, как могла, помогала своей семье. Ношеные сапоги и туфельки доставались Оле – с размером повезло, у матери-то лапища – во!

А потом времена стали меняться. Отца сократили с почты. Но он как-то не особенно переживал, сразу пристроился работать на рынок – торговать мясом, это надо же! На свадьбе брата Лешки свинины было, сколько вся семья за год не съедала! Но хорошее на этом кончилось. У отца обнаружилась другая женщина – торговка с рынка, толстая, рыжеволосая, с выпуклыми глазами и отталкивающе мясистым ртом. Узнав об этом, мать быстро собрала отцу чемодан, хотя сам он уходить из семьи вроде бы не собирался.

– Светлан, может, подумаем, как дальше-то жить? – виновато басил он, глядя, как худая, высокая мать потерянно мостится в углу дивана.

– Никак, – зло сказала мать, как откусила.

Со своей торговкой отец жить не смог, вернулся в семью. Но дома после этого стало невыносимо. Оля засобиралась в столицу поступать в институт – в маленьком городке в Рязанской области не было подходящего учебного заведения.

А тут – большой город, и соблазны, и сверкающие витрины свежевылупившихся бутиков, и весь тот банальный набор обольщений, который читателю в состоянии представить любой женский роман. А с деньгами плохо, ох как плохо! Несмотря на повышенную стипендию отличницы, несмотря на помощь из дома… Стипендии едва хватает на пропитание, мама присылает варенья и соленья, временами – деньги, по провинциальным меркам неплохие, по столичным – просто смехотворные. «Но ты потерпи, доченька», – уговаривает так. Она ж сто раз смотрела «Москва слезам не верит» и вполне убеждена в том, что из текстильного института дочь выйдет сразу же директором завода!

Девчонки как-то выкручивались. Найти подработку было легко – на дворе стояли девяностые. Самые практичные устраивались работать в ларьки, выстроившиеся на каждом углу, вдоль тротуаров, торговали «сникерсами» и «колой». Не страдавшие от избытка принципов вместо халтуры находили богатых покровителей, по вечерам их увозили от общаги шикарные тачки. Некоторые – немногие – решали проблему проще, присоединяясь к стайкам ночных бабочек. Эти своими успехами не хвастались, а внезапное благосостояние оправдывали какими-то случайно подвернувшимися заработками, но все знали, что это за «заработок». Слишком страшненькие или слишком порядочные голодали и мерзли, перешивали старые тряпки…

Лелька быстро освоила эту науку, но не перешьешь и не перелицуешь старые сапоги со сбитыми на сторону, покривившимися каблуками, не зачистишь обувным кремом истершуюся кожаную куртку, да и устаревший ее фасон не изменить. А в витринах бутиков выставлены такие чудесные вещи, такие красотки фланируют неторопливо по бульварам, выходят из роскошных автомобилей! А она, Оленька, ничуть не хуже их. Такая жизнь казалась нелепой и беспросветной. Подруги, подсаживаясь вечерами на кровать, начинали шептать и заманивать. Но Ольге было противно, она корчилась под одеялом, представляя свое тело в лапах посторонних мужиков, которые будут обращаться с ней как с товаром, как с неодушевленным предметом. Они заплатили, они вольны делать что хотят! Подружки вроде бы все были в сохранности, хотя статеечки, которые еще до отъезда в Москву подсовывала Леле мама, говорили о всех несчастьях, которые настигают проституток. Венерические болезни и издевательства клиентов, «наезды» мафии и возможность столкнуться с маньяком… Девчонки успокаивали, особенно старалась Зульфия, худенькая татарка из провинциального городка на великой реке, которая вырвалась наконец из-под присмотра строгой мусульманской семьи и пустилась во все тяжкие.

– Ты чего, бледной спирохеты испугалась? А гондоны на что, по-твоему? На то их и придумали, сокровище ты мое! Да никакой клиент без него не согласится, особенно если иностранец, им тоже свое здоровье дорого! Легче всего с иностранцами, психов поменьше попадается…

При упоминании о «психах» Ольга совершенно съежилась и оробела, но Зульфия со смехом продолжала увещевать:

– Да ты сама посмотри – пока еще ничего плохого не случилось! Только Светка, дура, араба сняла, он ее и поимел, как ему больше нравилось… Так где у нее глаза были? Зато теперь в каракулевом свингере ходит да еще и смеется – говорит, а что, мне понравилось! Вот и суди сама. Насчет мафии ты права – но только какая ж это мафия? Это свои! Ведь надо кому-нибудь за порядком следить! Будешь отстегивать им понемножку, и живи спокойненько, никто тебя не тронет, а тронет – эти же ребята вступятся! Брось ты, пойдем завтра со мной. Я удачливая!