Наталия Кочелаева – Секрет старинного медальона (страница 15)
Молодой художник смотрел на мир сквозь призму цвета и формы, еще не понимая, почему его так завораживают изгибы старинной лампы в отцовском кабинете, неправильная округлость громадного южного яблока, цветовые балаганы весны за окном. Сначала, по совету наставников, он осваивал карандашную технику, его рука становилась увереннее и тверже, движения – экономнее до скупости. Мать тогда часто просила набросать для нее что-нибудь легкое, веселое, «что помогает», и сын, достав несколько листов из планшета, действительно набрасывал на белое поле бумаги с помощью особо мягкого карандаша сетку переплетающихся линий. Линии постепенно превращались в контуры, разбегались и сходились, подобно рельсам небесной железной дороги.
Отец, бывало, заходил в комнату, нетерпеливо заглядывал в рисунок, хотя знал, что этого делать не полагается, и почти всегда недоумевал: «Ничего не понять! Тут вот дерево будет? Как из таких каракулей что-то в конце концов получается?!» А ведь получалось. И дерево с причудливым рельефом коры, и по-детски растопыренные ладошки садовых ромашек – солнцелюбивого поповника, и великолепный речной натюрморт: круглый, как поднос, карась лежит, красуясь лучом спинного плавника, на огромном листе кувшинки…
Потом Кириллу предстояло освоить вечно сырую акварель и капризную гуашь, включая и самую для него сложную технику – работу с белилами. И лишь через годы, овладев тушью и постигнув древнюю, всю перепачканную сажей душу другого рисовального материала, называемого молниеносным французским словечком «бистр», а еще через некоторое время, прочувствовав сущность тона, оттенков, значение интенсивности мазка и колорита в целом, Кирилл приблизился к истинному пониманию живописи – важен не столько цвет, сколько эффект освещения на полотне. Искусство освещения ему было суждено постигать уже в Париже… Знающая о своем недуге, Анна Ивановна непрестанно повторяла, что Кирилл должен поехать с отцом, – до тех пор, пока в состоянии была разговаривать. Тут сказывалась боязнь за молодого, инфантильного, талантливого, избалованного сына, который, останься один, мог поддаться дурному влиянию, жениться бог знает на ком, попасть в лапы мошенников; тут был и страх перед развалом семьи, который неотвратимо должен был наступить после ее смерти; и суеверное желание сплотить, объединить сына и отца, словно их общность поможет астральной сути покойницы подольше оставаться рядом с ними… Как бы то ни было, Кирилл обещал поехать с отцом. В конце концов, почему бы и нет? Его ждала учеба в престижной академии искусств, новые друзья, пронзительная романтика парижских встреч…
Самостоятельности отец давал Кириллу хоть отбавляй – считал, что если он оплатил учебу сына и предоставляет ему деньги на карманные расходы, то целиком и полностью выполняет свой родительский долг перед ним. Да и, кроме того, странно было бы такому занятому человеку брать под неусыпную опеку великовозрастного сынулю!
Вот и покатились веселые денечки. Кирилл учился легко, думал легко и жить хотел легко – по-французски. Свободного времени имелось у него не так уж много, к живописи парень относился серьезно, но он нашел время, чтобы побыстрее перезнакомиться со своими однокурсниками и стать своим. «Этот обаятельный русский» завоевывал сердца направо и налево, миловидные и легкомысленные создания приглашали его на вечеринки и пикники и весьма, надо сказать, охотно падали в его объятия…
Жаклин была другая, хотя внешне она не так уж и сильно выделялась из стайки своих подруг. Только взгляд серых удлиненных глаз казался иным – внимательно-печальный, иногда тревожный и замкнутый, но большей частью ее лицо несло выражение умненького ребенка, который слишком рано узнал жизнь, а улыбаться так и не научился. Она была старше Кирилла – ей исполнилось двадцать пять, дочь писателя, букеровского лауреата. Его предельно утонченные, намеками и цитатами пронизанные книги наводили на Стеблева тоску, какая обычно является после шумного праздника, не оправдавшего надежд. Именно Жаклин, узнав, что у Кирилла умерла мать, сказала, что мать стоит между человеком и смертью, а когда она уходит – человек остается со смертью один на один. На фоне общего оптимизма это суждение выглядело и бестактно, и неожиданно, но тронуло Стеблева, заставило присмотреться к этой девушке… Жаклин держалась обособленно, и это тем более привлекало к ней внимание. У нее были загадочные друзья, которые нередко появлялись в коллеже – такие же странные, как и она сама, молодые люди, с тем же потерянным взглядом серьезных глаз. Кирилл приглядывался к ним, пытаясь высмотреть парня Жаклин, но она со всеми обращалась достаточно ровно.
Перелом случился в тот день, когда Кирилл увидел ее работающей с глиной. Казалось, материал поддавался ей с трудом, нехотя, неверно. Но это только казалось. Глина скрипела и повизгивала в быстрых руках Жаклин, таких сильных и тонких. Кирилл полюбил прежде всего ее руки, и уже предчувствовал, что однажды будет, поигрывая ее тонкими мизинцами, по-русски читать ей вслух из Рембо, а она, не понимая слов, удивится ритмической жесткости русского перевода, на пару секунд задумается, сделает серьезную мину и… захохочет, нисколько не смутив привыкшего к ее фирменным интонационным перепадам Кирилла.
Жаклин, вытирая ладони от неуступчивой глины, сама подошла к нему и вполне прозаично пригласила на вечеринку. Было это сделано ровным и обыденным тоном – так, словно она пунктуально, раз в месяц, приглашала Кирилла к себе. И Кирилл, стараясь, неизвестно зачем, соответствовать этому обыденному тону, принял неожиданное приглашение.
Уже стемнело, когда он подъехал к роскошному особняку. Роскошным он, правда, выглядел только на взгляд молодого москвича, который при всем достатке папеньки никогда не видывал апартаментов больше шестикомнатных. Почти весь этот особняк был отдан в распоряжение хрупкой Жаклин – мать ее постоянно отдыхала от каких-то неведомых трудов на курортах, а отец-лауреат недавно подался в Африку, чтобы через год привезти с девственных просторов Черного континента новый шедевр.
Это была, разумеется, не первая вечеринка, на которую попал Кирилл в Париже. Но на такой веселой и свободной пирушке он все же оказался впервые. Искрились красивые коктейли, которые смешивал за стойкой молчаливый и стеснительный парень с прыщами на круглых щеках. Была ненавязчиво-проникающая музыка, и парочки кружились в полумраке, сладко прильнув друг к другу. Были занятные разговоры, остроумные девицы с цыганскими, сладко пахнущими самокрутками в желтоватых тонких пальцах, но была еще и Жаклин. Наблюдательная, насмешливая, приветливая, равнодушная, очень красивая. Рядом с ней Стеблев чувствовал себя персонажем экзистенциальной любовной драмы в духе Клода Шаброля. На некоторое время хозяйка исчезла, и Кириллу пришлось порядком помучаться ревностью – от его внимания не ускользнуло появление в гостиной высокого, мускулистого, картинно некрасивого негра с неестественно красными выпяченными губами, словно уже сложенными для поцелуя. Не прошло и пяти минут с момента появления афрофранцузского красавчика, как они с Жаклин куда-то подевались, а Кирилл, охотно предоставивший своему воображению картину быстрого и нетерпеливого совокупления на ковре в соседней комнате, двинулся к прыщеватому бармену и один за другим проглотил несколько коктейлей – довольно крепких, надо заметить.
Эффект был мгновенный – приятное тепло и какая-то нежная щекотка во всем теле, потом сладостный провал, а на следующем этапе он осознал себя танцующим с Жаклин посреди гостиной.
Скажем честно, танцем это трудно было назвать – они просто топтались под какую-то музыку, причем явно начали уже довольно давно, так как та мелодия, которая играла теперь, мало подходила для медленного танца. Но время уже потеряло свои приметы, оно текло медленно, драгоценно сверкало, как капля меда, и не оставалось в мире ничего, кроме жара этого худенького тела и горячей, дразнящей близости.
Через несколько минут они уединились в небольшой комнате, половину которой занимала огромная кровать. Все дальнейшее Кирилл помнил смутно, да и неудивительно, после такой-то дозы спиртного. А может быть, просто было слишком много впечатлений для одного дня?
Кирилл не был новобранцем в любовных боях. Там, в России, у него осталась подружка, женитьбы на которой так опасалась мать Кирилла. Карина была студенткой художественного училища, увлекалась буддизмом и прочими невнятными «измами», не ела мяса, одевалась в черное, носила помногу серебряных колец и браслетов и могла прервать сексуальную гимнастику длинным трактатом о том, какие именно чакры сейчас должны раскрыться. Были и другие – богемные барышни, отягощенные комплексом под названием «брать от жизни все», случайные, неблизкие, незнакомые.
Но на этот раз не было неопытной мясной возни и неумелого тыканья друг в друга, не было вечной путаницы в колготках, бретельках лифчика и прочей ерунде. Затащив его в комнату (какая горячая и гибкая лапка!) и легко толкнув на постель, Жаклин сама стала раздеваться перед огромным зеркалом, глядя на себя – а не на партнера, как это сделала бы кокетливая куколка или просто веселая шлюшка – припевая и пританцовывая, поводя руками по худым мальчишеским бедрам, по впалому мягкому животику и египетским грудкам. И Кирилл смотрел на нее – без смущения и без жадности.