Наталия Кочелаева – Лик избавителя (страница 28)

– Не знаю, принцесса. Не ад, и на том спасибо. Полагаю, что нахожусь в специально созданной для меня иллюзии. Я всегда жила в иллюзии, питалась иллюзиями… Знаешь ведь, такие, как я, не умирают в общепринятом смысле этого слова. Мы просто уходим… А потом оказываемся там, где хотим быть. Там, где нам было изначально обещано.

– И я тоже… окажусь? Кто это – такие, как ты?

– Ты… не знаю. У тебя есть выбор. Всегда есть выбор. Но я бы тебе не советовала. Проживи человеческую жизнь, Стасенька. Вот тебе мой совет. А кто мы такие… Сложный вопрос. Я сама знала не все и узнала слишком поздно. Люди особой породы. Я приняла это. Прими и ты.

– Я никакой жизни не проживу, если не выкручусь… оттуда.

– Вот это справедливо.

– Кто она? Ты ее правда знаешь?

– Правда. Несчастная девочка. И я перед ней действительно виновата. Должна была найти ее тогда, помочь ей… Но родилась ты, потом погибли твои родители, и за своим горем я забыла о ней. Разумеется, это ее не извиняет. Месть – фи, как мелко. Но ее интересует не только месть. Она стремится к власти. Смешная! Властвовать над призраками? Повелевать хаосом? Разве это возможно? Она больна и безумна. Ей пришло в голову, что ты стоишь между ней и ее могуществом. К тому же она слишком буквально восприняла сказанные когда-то мною слова. Я не знала силы своих слов, не знала, что они могут исполниться. Теперь Клара уверена, что может прожить еще одну жизнь… в твоем образе. Но ты не бойся. Она сама не знает толком, как это сделать, да и потом… Твой друг уже в пути. Он задерживается, путается, сомневается, но успеет вовремя. А я его потороплю.

И в руках Люси вспыхивает румяным боком яблоко. Плод оставленного рая! Причастие жизни! Залог спасения!

Часть 3

– Тим!

– М-м-м…

– Тим, проснись. Пожалуйста.

Какого черта?

Сознание пробуждалось медленно, словно поднималось на поверхность из вязкой бездны сна. Пошевелиться было тяжело, будто под водой.

– Тимур!

Ах да, он не дома. Он остался ночевать у Нины. Нина всегда обижалась, когда он уезжал ночевать к себе. Она никак не демонстрировала этого, даже напротив, старательно скрывала, но он знал, видел эту обиду. Обида билась у нее над головой как оранжевая струна. Он положа руку на сердце не мог понять этой обиды. Неужели Нине так необходимо спать рядом с ним? Терпеть в своей постели тяжелое, беспокойное мужское тело? А он ведь еще и храпит. Потом наступит утро. Мучительное утро. Неловкое пробуждение – оба всклокоченные, с заспанными глазами, с дурным привкусом во рту. Неловкая толчея у дверей ванной комнаты. Он примет душ, опасливо косясь на вереницу синеньких утят на бортике ванной, и все равно не почувствует себя достаточно чистым.

Мыло будет пахнуть сиренью, шампунь – ванилью, полотенце – Ниной. Вчерашняя рубашка, несвежие носки, пегая щетина на подбородке. Нина не без кокетства предложит ему бритву – легкомысленный розовый прибор с прозрачной, как леденец, ручкой. Его передернет, и он предпочтет остаться как есть. А потом еще завтрак!

Нина, похоже, всецело полагается на расхожую истину про то, что путь к сердцу мужчины лежит через желудок, ему же кажется нелепым этот анатомический казус. На завтрак будет яичница из трех яиц, жирная, лопнувшая сарделька, ломти булки с маслом и сыром, кофе с молоком. От непривычной пищи у него забурчит в животе. Дома он довольствуется на завтрак овсянкой на воде, пьет зеленый чай.

А потом придет мама Нины – она живет в квартире напротив. Эта почтенная женщина приведет двухлетнего внука, который провел эту ночь у бабушки. Нина, конечно, не пустит свою матушку дальше прихожей, но и из кухни он услышит несколько слов, которые предпочитал бы не слышать. «Одного-то уже прижила», «пусть женится сначала», «завтраков на всех не напасешься».

В общем, он знал, что ничего хорошего утро не сулит, и все равно остался. Оранжевая струна билась так сильно, что, казалось, вот-вот лопнет, и Тимур понял – стоит ему выйти за дверь, как Нина примется рыдать. Не напоказ, не на публику, она будет рыдать по-настоящему и биться головой о спинку дивана. И потом не простит ему этих слез, одиноких, ночных, безутешных. Никогда. А он не хотел, чтобы Нина ему чего-то не прощала.

Но, пожалуй, пробуждение случилось раньше, чем он мог рассчитывать. В квартире было темно. Нина трясла его за плечо.

– Тим, проснись! К нам кто-то залез! Я слышала, как открывается входная дверь! Наверное, воры! Тимур, мне страшно!

«Вот уже и «к нам», – спросонья подумал Вагаев.

А вслух сказал:

– Нина, но…

– Тш-ш! – зашипела она. – Слушай!

В ее голосе было столько неподдельного ужаса, что он проснулся окончательно.

Он прислушался, хотя в этом не было необходимости.

Он уже знал, что в квартире действительно кто-то есть. И знал, что вряд ли это наивный и незадачливый взломщик, явившийся под покровом ночи поживиться в дом одинокой женщины. Одинокая женщина, конечно, работает медицинской сестрой и периодически выходит в ночную смену, но что у нее брать-то? Смехотворную заначку из комода? Овчинную шубейку, которой успела закусить моль? Низкопробную золотую штамповку?

Если бы так – им бы очень и очень повезло. Но такого везения в жизни просто не бывает. На туалетном столике стояла ваза с увядшими розами, эти цветы он сам подарил Нине почти неделю назад. Ваза, кажется, довольно-таки тяжеленькая. Хотя это, конечно, несерьезно.

– Спрячься куда-нибудь, – сказал он Нине шепотом.

– Как? Куда?

– Не спрашивай. В шкаф. Или беги на балкон.

– Я там замерзну!

Он скрипнул зубами, подхватил с кресла плед, бросил ей:

– Укутайся. Быстро. И не выходи оттуда, что бы ни случилось. Слышишь? Что бы ни случилось!

Тихо скрипнула балконная дверь. Он услышал еще, как Нина зашипела сквозь зубы, ступив, очевидно, босыми ступнями на ледяной пол. И в ту же секунду он запер за ней дверь, да еще и занавески задернул для гарантии. Не нужно ей видеть того, что не нужно.

Ваза была в самом деле тяжелая.

Дверь в спальню растворилась, и по ушам ему ударил детский плач. Ребенок плакал спросонок, вяло, жалобно…

А вот это уже плохо. Этого он никак не ожидал. Ваза тут никак не поможет. Вздохнув, он включил свет.

Сын Нины стоял на пороге – слишком маленький даже для своих годков, щуплый мальчик в длинной ночной рубашке. Нет, позвольте, он не стоял, он висел в воздухе, едва касаясь пола розовыми пальчиками ног. Его держали под мышками… Его держали… Держали…

Ему пришлось применить свой собственный фокус, специфический прием, по странному совпадению походивший на старинный прием флирта. Иногда он задумывался над этим сходством – неужели некогда женщины владели этой тайной и нарочно придумали незамысловатую игру глаз? В угол – на нос – на предмет. Давалось не всем, только избранным.

В угол – на нос – на предмет.

Теперь он отчетливо видел человека, держащего мальчика.

Вот только человек ли это?

Он давно решил для себя этот вопрос в положительном смысле. И не потому, что у него были какие-то резоны. Просто не хотелось сойти с ума.

Итак, человек. Существо.

Как и все подобные существа, он выглядел неопрятным и неухоженным. Это всегда неприятно поражало Вагаева. Тимур полагал, что они просто-напросто не любят свою телесную оболочку – как вот иной раз нелюбимое платье рвется и мнется сильнее других, на него капает соус, брызги из-под машин, на нем остаются подпалины от утюга. А быть может, обладая способностью в любой момент стать невидимыми, они не придавали большого значения внешности?

– Поставь ребенка, – сказал Вагаев негромко и повелительно-спокойно. Кинологи рекомендуют говорить таким тоном с крупными собаками. Но его нелегко соблюсти, если стоишь перед противником в одних трусах.

Мужчина вздрогнул и вдруг ощерился, как крыса. Он был еще очень молод – не более двадцати трех-двадцати пяти лет, но зубы у него были уже испорченные. Еще одна отличительная черта их породы – они терпеть не могут посещать врачей и делают это как можно реже, разве что их госпитализируют в бессознательном состоянии или принудительно…

Но этот пациент пришел к нему вполне добровольно. И пришел вовсе не затем, чтобы лечиться. Похоже, он сам собирался лечить доктору Вагаеву мозги.

– Так вот ты какой, горный олень, – насмешливо процедил невидимка. – А я-то, дурак, не верил, думал, болтают… Как, доктор, будем говорить по-хорошему или по-плохому?

– Ты уже сделал выбор, – ответил Вагаев. – Если бы ты хотел говорить по-хорошему, то пришел бы не сюда, а ко мне домой и оставил бы в покое ребенка…

– Да ладно, – демонстративно надулся ночной гость. – Забери этого щенка, а то он мне уже ботинки обдул…

Его ботинки были жирно облеплены глиной, и, по мнению Вагаева, им уже вряд ли что-то могло повредить. Тимур перехватил мальчика и уложил его на кровать. Ребенок похныкал еще, но глаза его уже слипались. Потянул в рот большой палец, почмокал. Плохая привычка. Заснул.

– Так что тебе нужно?

– Чтобы ты оставил нас в покое. Не мешал нам. Не появлялся там, где появляемся мы.

– Вот как? Завидев одного из ваших, я должен бежать куда глаза глядят? Не проще, в таком случае, было бы меня убить? – вежливо осведомился Вагаев. Тоном человека, которому не терпится оказать услугу своему ближнему.

– О, если бы я решал эти вопросы! – так же любезно вскричал пришелец. – Но, к сожалению, я не располагаю полномочиями… Так что не передергивай, доктор. Просто не появляйся там, где мы питаемся, и все будет хорошо. Ты нас немного достал. Подыщи себе другую работенку, с твоими дарованиями это будет несложно. Хочешь, мы тебя спротежируем? У нас и возможности, и связи найдутся.