Наталия Кочелаева – Кольцо предназначения (страница 18)
Этот день должен был стать особенным – ведь звезда упала к ней в лодочку! И на месте Вере не стоялось, и обедать не хотелось, и вообще – скоро весна! Вот уже почти январь, короткий февраль пролетит незаметно, а там март, звенящая капель с крыш, обалдевшие от тепла голуби будут купаться в лужах, и Вера купит озерно-голубую кожаную курточку – к глазам. Нужно будет, кстати, скинуть килограммов пять, а старенькие весы последние два месяца удивленно кряхтят и машут стрелкой между цифрами 67 и 68, а это при Вероникином скромном росте выглядит настоящей катастрофой. Заодно и деньги на куртку сэкономятся... А вот про Новый год не надо думать, ей негде и не с кем его встречать. Не для кого наряжаться самой, незачем наряжать и елку... Скорее всего в новогоднюю ночь она откупорит бутылку вина (штопором пользоваться не умеет, так что просто расковыряет пробку ножом, а потом процедит вино через ситечко), красиво разложит на старинном блюде фрукты, посмотрит какой-нибудь концерт, а когда за окном захлопают фейерверки – ляжет спать. Не нужно ей этой чужой радости, ничего не нужно. Она будет ждать весны. Но сегодня должно, должно что-то хорошее случиться!
Устоять на месте было невозможно, и Вероника попросила соседку, характерную старушку Тамару Тимофеевну, десять минут последить за лотком, а сама направилась в рынок.
В центре рынка, в сердце рынка, был фонтан. Трогательный замысел романтика-архитектора, ухитрившегося в период торжествующего конструктивизма придумать и установить две бронзовые фигуры в стиле Возрождения. Пышнотелые селянки, задумчивая с кувшином и веселая – с корзиной. Из задумчивого кувшина точилась в небольшой бассейн тонкая струйка воды. Под ней летом мыли руки и фрукты, зимой вода становилась безработной и свободной. Бортики бассейна занимали старушки, торгующие всякой мелочью – пакетами, синтетическими самовязаными мочалками диких расцветок, пушистыми варежками и носками. Вера, когда становилось совсем невмоготу, подходила к фонтану, подставляла руки под серебристую струйку, наслаждалась острым, живым холодком, пронизывающим ладони, и неслышно шептала – просьбы, упреки, жалобы.
Но сегодня и вода текла поживее, и Вероника не тосковала.
– Я часто вспоминаю о нем. Не о Куприянове, нет. Я испорченная? Просто он сильно обидел меня, и эта обида перечеркнула все хорошее, что случалось между нами. Я думаю о том человеке, с которым так нечаянно свела меня судьба на «Иволге» – и так нелепо разлучила. На следующий день после встречи я несколько раз проходила мимо его домика, но там сначала висел огромный замок, а затем поселилось шумное семейство с двумя рыжими сеттерами...
– Правда? Я не знала. А когда уезжала – странно и таинственно на меня посмотрела красивая хозяйка «Иволги», и я подумала – вдруг он что-то мне оставил? Но спросить не решилась...
– Я не спросила. А теперь не знаю, увижу ли его еще когда-нибудь.
– Очень!
И Вера оглянулась. Медленно, как во сне, медленно, как под водой, и так же не стало ни выдоха, ни вдоха, ни капли воздуха не осталось в тягучем пространстве вокруг нее, и все вокруг залилось медово-янтарным светом... В редкой толпе шел прямо на нее, в черном пальто, с нелепым красно-клетчатым шарфом на шее – Алексей.
Проклятая робость, стыд за свой внешний вид, за старые валенки, за жуткий сине-зеленый пуховик, за «модную» шапку-ушанку, съехавшую на затылок, помешали бы ей окликнуть его. Если бы он ее не узнал. Испуганного ребенка в каменноликой толпе, плохо одетого, потерянного, беспризорного – но как вьются пепельные кудряшки на висках, как ясно и распахнуто смотрят голубые глаза, как скорбно сжаты нежные, бледные губы – он помнил и нежность их, и мятный привкус, и теплоту, и трепет.
– Вера!
Как она потрясенно смотрит... Не узнала? Забыла? Или он напрасно окликнул ее, своим летяще-счастливым голосом прилюдно выдав связавшую их летнюю тайну?
– Алексей? А я вот... Тут...
Она помнит его, помнит его имя и стыдится, стыдится, суетливо поправляет шапку, прячет в карман засаленные перчатки с отрезанными пальцами, а из-под куртки торчит треугольный хвостик – конец обвязанного вокруг поясницы шерстяного платка. Неужели торгует тут, на рынке? Как она угодила сюда, такая маленькая, беззащитная?
Они заговорили хором. Прорвало.
– А я тебя искала, приходила...
– А я оставил телефон в... пансионате, все ждал твоего звонка... И думал все время...
– И вспоминала...
– А я...
– А ты...
И замолчали разом.
– Может, уйдем куда-нибудь? Здесь дует. И комната, так сказать, проходная...
– Я не могу уйти. Алексей, я торгую тут... Работаю. Лоток, то есть точка, то есть торговое место. Его не на кого оставить. И закрыться не могу, грузчик только в пять подойдет.
– Ты признаешься в этом, как в кровосмешении.
– Почему в кровосмешении?
– Неважно. Вера, это не преступление, а только препятствие. Мы встретимся сегодня вечером. Когда ты освободишься? Я за тобой заеду. В пять?
– Нет-нет, подожди, – шептала она и смеялась, вцепившись в его большую руку. – Мне нужно привести себя в порядок. Давай встретимся часов в восемь, ладно? Где-нибудь в городе, хорошо?
– Хорошо, тогда в «Европе». Ты знаешь гостиницу «Европа»? Я там живу.
– Так ты не из этого города?
– Нет. Это что-то меняет?
Вероника, разумеется, знала «Европу». Это была лучшая гостиница в самом центре города, недавно выстроенная, огромная, как Эверест. Или как Эльбрус, кто их разберет. Еще три года назад Вера, прогуливаясь с сестрой и мамой по главной пешеходной улице города, провинциальному Арбату, видела, как возле входа остановился бесконечно длинный автомобиль, и из него, переваливаясь, выбрался последний генеральный секретарь и первый президент канувшего в Лету государства. Вера Ивановна, которая всегда была неравнодушна к его бархатному мужскому шарму, решила взять автограф, но ее аккуратно оттеснил в сторону человек в плохо сидящем костюме.. Впрочем, экс-президент заметил ее, «и в гроб сходя благословил», как потом цинично заметила Вика. Пожал руку, дал автограф на записной книжке, ласково улыбнулся и прошел в гостиницу. И вот теперь в «Европу» отправится Вероника. Гостиницы в родном городе всегда окутаны каким-то флером загадочности.
– Вера! Так ты придешь? Номер семьдесят второй, но скорей всего я буду ждать тебя внизу, в холле. Придешь?
– Да. Да, конечно.
И он обнял ее за плечи, очень осторожно, словно боясь спугнуть, и прикоснулся губами к ее запрокинутому, ждущему лицу, к бархатным щекам, к опущенным векам, к трогательно-холодному носику, и напоследок – изысканное лакомство, горьковато-сладкое дыхание, мятный холодок зубов – к губам. Рынок вокруг исчез в жемчужной дымке, из нее только-только стали выстраиваться заколдованные замки Фата-Морганы, волшебный лес, единорог на изумрудной поляне... Когда Алексей отстранился, Вера судорожно вздохнула – не уходи, не оставляй меня, здесь сквозняк, и холодно, и толкают, и слитное жужжание рынка раздражает к иным звукам приноровившийся слух.
– Я жду. До встречи.
– До встречи...
И он ушел, быстро, не оглядываясь. А Вера еще чуть-чуть постояла возле щедротелых селянок, принесших ей обещанное счастье, и пошла к себе.
– Вероник, у тебе чего, запор, че ли? Ты где была-то? Я на два лотка разрываюсь, как жучка, а она улыбается еще! Чего я тут тебе, прислуживаться взялась? Вероника! Да что с тобой такое? Заболела?
Тамара Тимофеевна смотрела на соседку удивленно и рассерженно – никогда не видела у нее такого растерянно-счастливого лица.
Невозможно, невозможно что-то сделать с собой за два часа! Вероника приняла душ, уложила волосы, достала самые лучшие джинсы, вязаный топ, купленный еще в лучшие времена в дорогом магазине, очаровательный комплект белья... Но ничего уже не поделаешь с обветренной кожей, утратившей юное свечение, от серых мыслей и серых дней сделавшейся тусклой, с маникюром и педикюром разновидности «домашний». Линия бровей потеряла четкость, а от крыльев носа к углам рта пролегли тонкие, четкие морщинки – и это только за два последних месяца. Холодных, безнадежных месяца.
От горестных мыслей отвлек телефонный звонок. Кто бы это мог быть? Последнее время телефон в ее большой, запущенной квартире звонил так редко...
Это была сестра. Вера представляла ее себе сейчас очень хорошо. Сидит в своей бежево-розовой, по-немецки безвкусной спальне на мягком диванчике. Холеное, фарфоровое лицо, изящное домашнее платье, голая собачонка дрожит в ногах, маленький столик сервирован для вечернего чаепития. Вика одной рукой держит телефонную трубку, другой – тонкую чашечку и косится на соблазнительное рассыпчатое печенье. Но нельзя, нельзя, она и так набрала много лишнего веса.
– Никуша, это ты? Ты что молчишь?
– Да, Викуль. Кому ж еще быть?
– Ну, рассказывай, как у тебя дела.
– Спасибо, нормально.
Она знала – это формальный вопрос. Сейчас Виктория капризно протянет что-то вроде: «Ну-у, как же это так, ты просто мне ничего не хочешь рассказывать», и сразу же забудет об этом, начнет взахлеб делиться собственными новостями и достижениями. Заново отделали столовую в модной лавандовой гамме; Карл подарил ей автомобильчик, «такой маленький, хорошенький», жизнь все дорожает, неделю назад ездили в Турин, потратили кучу денег; песик Рокки кушает только супы-пюре, и он такой умный, гораздо умнее таксы, которая у них жила когда-то. Кстати, как он? Помер? Давно уже? Говорила? Ну, может быть, я не помню...