Наталия Еропова – Такси до подсознания (страница 8)
Допустим, Макс решит свой страх перебороть. Переборол – это значит, силой воли запихал его в себя поглубже, сделал вид, что его не существует. Но сам-то страх остался не пережитым. А все, что не пережито – будет повторено.
На силе воли он соберется, заставит себя сесть за руль и доедет ровно до первой ситуации, которая вызовет у него ассоциации с шок-травмой. В критический момент его страх снова «выстрелит» и загонит его в реакцию «замри». Подавлять свой страх – это путь в тупик или даже в катастрофу.
Вопрос: Как человек может понять, что его переживания вызваны шоковой травмой?
Ответ: Через обратную связь, через диалог, желательно со специалистом. Не всегда достаточно просто спросить себя и сразу вспомнить. Конечно, иногда человек сам осознает: «Да, это уже было». Но чаще психика просто вытесняет травмирующий опыт. Человек может спрашивать себя «Это вообще про что?», а ответ будет – да фиг его знает.
О шок-травме может сигнализировать ощущение «застревания», невозможность расслабиться, постоянные страхи, флэшбэки или эмоциональная оцепенелость. Но самостоятельно понять, откуда они пришли, бывает крайне сложно именно потому, что психика закрывается от контакта с болезненными воспоминаниями. Поэтому нужна серьезная обратная связь.
Советы друзей типа «забей», «ты же мужик, соберись» могут быть не просто бесполезны, но еще и опасны. Представьте, человек думает: «Я боюсь, но я мужик, значит, докажу». И дальше он может демонстративно сесть за руль и убиться, доказывая, что он мужик.
Когда ко мне обращаются с похожими проблемами, я всегда спрашиваю: «Когда это случилось впервые?». И если ответа нет, мы «ходим» по линии времени, по ощущениям тела – ведь эмоции «сидят» именно там. Часто во время такой работы человек впервые осознает свою травму, и это становится для него настоящим откровением: «Вот почему у меня все именно так».
Вопрос: Можно ли вообще справиться с последствиями шоковой травмы? Сложно ли это? Больно ли это?
Ответ: Можно. Насколько это будет сложно и больно – зависит от степени причиненного вреда, но пережить это необходимо, иначе это будет повторяться.
Иногда приходится прорабатывать не только саму травму, но и различные «сопутствующие» моменты. У Макса, например, это отношения с бабушкой. Бабушка ему что говорила? «Попадешь в аварию – не переживу». Отсюда у Макса чувство вины перед бабушкой: сел за руль – рискуешь собой – убьешься – бабушку обидишь.
Да, разбираться с последствиями шок-травмы может быть трудно, неприятно, иногда болезненно. Но не разбираться с ними, и продолжать жить под давлением этих внутренних переживаний – еще трудней.
История 3. Когда ты падаешь – мне больно
– Я положу вещи, сажайте ребенка в машину!
Худенькая женщина в зеленой куртке бросила на таксиста благодарный взгляд и, прижимая к себе сына, выскочила из-под козырька парадной под снегопад. Пока Сергей Михайлович ехал до Всеволожска, чудесный апрельский день превратился в маленькое стихийное бедствие. За каких-то полчаса окрестности накрыла тяжелая серая туча, повалили густые и мокрые белые хлопья. Они тяжелыми шлепками облепляли лобовое стекло, и пришлось на максимум включить дворники, чтобы хоть что-то видеть в этой круговерти. Помыл, называется, машину.
Прибыв по нужному адресу, таксист разглядел женщину с малышом на руках, большой чемодан, сложенную коляску-трость и спортивную сумку. Велел им усаживаться, а сам занялся багажом, ежась от осадков, морозивших шею и коротко стриженый затылок. Пассажирка с непривычки запуталась в системе фиксации на детском кресле, и Сергей Михайлович, успевший погрузить тяжеленный чемодан и все остальное, предложил:
– Давайте я.
Двухлетний мальчонка, похожий в своем серо-синем комбинезоне на маленького космонавта, смотрел на незнакомого дядю с интересом, но без страха. Женщина обошла такси и перед тем, как сесть, старательно стряхнула с себя снежную воду.
– Ну что, сынок? – тихо говорила она, устраиваясь рядом. – Пора домой? Поедем с тобой на поезде. Посмотри в окошко, видишь, как красиво?
За окошком, если честно, особой красоты не наблюдалось. По левую руку тянулся частный сектор, прикрытый заборами от лишних взглядов, по правую выстроились в ряд панельные дома-брежневки. Так себе эстетика. Женщина продолжала бормотать что-то такое же ласковое и бессмысленное, и это было больше похоже на разговор с самой собой потому, что ребенок увлекся игрушкой и явно не обращал на мамины слова никакого внимания.
По обыкновению Сергей Михайлович оценил ее серией быстрых проницательных взглядов, и увиденное ему не понравилось. Нет, внешне все было в порядке, природа не обидела. Просто женщина выглядела измученной и абсолютно несчастной: темнота под глазами, хмурый лоб, напряженные брови и поджатые губы с поникшими уголками.
– Мы с тобой путешественники, да? Вон, сколько всего интересного было: на поезде в другой город приехали, у тети Маши погостили. Теперь домой поедем… – на этих словах голос сломался и осип, как бывает, когда резко накатывают слезы. Тут таксист, конечно, не выдержал:
– Извините, у вас что-то случилось? Может, помощь нужна?
Пассажирка удивленно посмотрела на него, всхлипнула и поспешно зажала себе рот рукой. Она явно не хотела распускаться перед сыном, но силы были не равны, и поток слез буквально хлынул из нее. Отвернувшись к окну, женщина тихо, но очень горько заплакала.
Сергей Михайлович выехал на Дорогу Жизни, и ее спокойное однообразие довольно скоро укачало малыша – не прошло и пяти минут, как он уснул. Туча, отплевавшись снежно-водными бомбочками, присмирела и отползала, обнажая на горизонте полосу голубого неба. Пассажирка тоже выдохлась, напряжение вышло со слезами. Через пару минут она вытащила из кармана носовой платок, промокнула лицо и смущенно произнесла:
– Извините.
– Не нужно извиняться, – мягко ответил таксист. – Это вы меня простите, если лезу не в свое дело, но может вам в самом деле нужна помощь?
– Помощь? – женщина криво усмехнулась. – Помощь нужна, но не мне. А тот, кому она нужна, считает, что и сам прекрасно справится. Вот если бы вы были гипнотизером…
– Чего нет, того нет, – усмехнулся таксист. – А зачем вам? Ведь против воли что-то делать – это ж тоже ничего хорошего.
– Знаете что? Может вы в чем-то и правы, конечно… Но иногда кажется, что это единственный выход. К примеру, моя племянница… Маша… Понимаете, я же очень ее люблю, это мой родной человек. У нас с братом почти одновременно дети появилась, у меня сын, у него дочка.
Сергей Михайлович вскинул брови в удивлении, и женщина, хоть и сидела сзади, уловила это.
– Миша – это мой второй ребенок, – она улыбнулась и аккуратно, чтобы не потревожить сон, погладила мальчика по руке. – Подарок судьбы. Знаете, как это бывает, когда совсем не ждешь, а тут на тебе… А старшему, Кириллу, уже двадцать один. Такая вот разница. И племяннице моей тоже. Только Кирюха в универе учится, а Машка успела уже и замуж сходить, и мамой стать, и развестись… В общем, пьет она. Спивается.
Последовала долгая пауза. Пассажирка комкала в руках платок и решала, может ли себе позволить подобную откровенность при чужом человеке. Таксист ей нравился – он выглядел спокойным, рассудительным. Внушал доверие. Да и выговориться хотелось очень. Кому еще она может об этом сказать? Муж не поймет. Его эта ситуация вообще бесит, он давно говорит: «Бери ее за шкирку и тащи к наркологу! Пусть он ее кодирует, подшивает, капает, что хочет делает, а я уже про твою Машку слышать не могу!».
Старший сын тоже здесь не советчик. Когда-то в детстве они с Машенькой очень дружили, были не разлей-вода. Но в подростковом возрасте их пути разошлись, разные сложились интересы, разные компании. А уж после того, как Мария вышла замуж и перебралась из Казани под Питер, связь почти прервалась. Кирюха на дух не переносил ее избранника (и, если честно, правильно делал), а она не простила ему высказанного однажды честного мнения по этому поводу.
Брата уж три года, как нет в живых, а от мамы эту плачевную ситуацию приходится скрывать – ей волноваться вообще нельзя. Вот и получается, что вокруг столько родных людей, а выговориться некому.
– Знаете, не могу сказать, что у нее нет для этого повода, – продолжила она. – У нее как-то вся жизнь наперекосяк, вечно то одно, то другое… А последние три года просто ужас. Сначала ее родители разбились в аварии. Маша это очень тяжело переживала. Все мы переживали, конечно, но ее это буквально раздавило. Родители, как-никак… Потом она замуж вышла, вроде как немножко в себя пришла – оказалось, муж ей изменяет. Бросил с грудничком на руках. Выселил в убитую однушку во Всеволожске! Хотя она в свое время ради того, чтобы с ним съехаться продала отличную трешку в Казани, ей от родителей досталась. А теперь и вернуться некуда. Да и не хочет она. Жалеет себя. Такие надежды были, такие мечты! Питер – город романтики, Северная столица. Она думала, здесь все сбудется. А теперь, как дура у разбитого корыта, но обратно ползти, поджав хвост, не собирается. Это она так говорит. А что делать не знает. И как со всем справиться не знает. Вот и пьет. Жалеет себя и пьет, – она глянула на сына и прошептала: – Ребенка жалко. Сынок у нее, на год младше моего Миши. Такой мальчишечка хороший! Ну чем он заслужил?!