Наталия Боголюбова – Ида (страница 10)

– Говорят… – он затянулся трубкой, выпустил дым, и дым потянулся за санями длинной слепой змеёй. – Говорят, в реке нашли. Только без лица.

Он сказал это так ровно, будто рассказывал о вчерашнем снеге.

Любава медленно повернула к нему голову.

– Что значит – без…?

– То и значит, барышня. – Он пожал плечами. – Вода с неё лицо сняла.

Он говорил без зловещих интонаций – просто факт. Просто ещё одна история, которую дорога выдыхает путникам, чтоб не скучали.

К вечеру они добрались до трактира – скособоченный дом с покатой крышей, облезлой вывеской и ковшом дыма, который вырывался из трубы. Воздух здесь пах хлебом, потом и давней тоской, разъедающей стены, как оспины.

Внутри было людно. Посетители – люди с красными лицами, тяжёлыми плечами – смотрели на Любаву так, будто она принесла с собой сквозняк. Никто не улыбался. Сидели молча, и их молчание было не покоем – напротив, густым напряжением, как перед дракой.

Когда Любава села за стол, все взгляды сосредоточились на ней – долгие, мокрые, внимательные.

Хозяйка – женщина широкая, тяжёлая, словно вырубленная топором, – принесла девушке глиняную миску супа.

– К баронессе, значит? Что ж. Доехали бы.

– Вы её знаете? – спросила Любава.

Женщина рассмеялась – коротко, сухо.

– Её знают все. Она как колокол над городом – видна отовсюду. Глядите ей в глаза поменьше, целее будете.

Ночь спустилась быстро – как занавес, который кто-то роняет на сцену, не дав актёрам договорить.

Снег потемнел, стал грязно-серым.

Деревья по бокам дороги сомкнули ветви, превращая путь в узкий коридор. Казалось, они не давали небу упасть – но и не позволяли выйти назад.

Воздух скрипел холодом.

Любава задремала, и в полусне видела: город, стоя́щий на воде, а под водой – зеркала, в каждом – отражение неба без солнца.

Она проснулась от внезапной остановки. Лошадь дёрнула головой, нервно фыркнула.

– Что случилось? – спросила Любава.

Возница не повернулся, лишь буркнул:

– Вы слышите?

Девушка прислушалась.

Ветер. Да. Но что-то ещё.

Мягкие шаги вдоль дороги.

Тихие.

Настойчивые.

Фигура в темноте – неясная, будто вырезанная из ночного воздуха – шла рядом, не приближаясь и не отставая. Просто следовала.

– Кто это?.. – прошептала Любава.

– Не оборачивайтесь, барышня. Она идёт за всеми, кто едет в Мегловск. Только те, кто смотрит ей в глаза… – извозчик выдохнул. – Ну, их больше никто не видел.

Он щёлкнул вожжами – лошадь рванула, сани дёрнулись.

Фигура осталась. Или растворилась в воздухе.

Иногда лучше не знать, не видеть.

Любава заметила: следы от колёс исчезают слишком быстро. Снег не запоминал их путь.

Лес по краям дороги менялся незаметно, но настойчиво – деревья становились старше, кора темнее, ветви ниже.

Иногда казалось, что они едут по кругу, хотя возница клялся, что дорога прямая.

К утру Мегловск поднялся перед ними, как зверь из логова.

Небо стало блёкло-жёлтым, как старый пергамент, впереди появилась тёмная гряда домов.

Окна смотрели тускло, без света, но со вниманием.

Снег исчез. Земля стала влажной, чёрной, неприятной, как раскопанный могильный холм.

Из переулков тянуло дымом, углём и чем-то сладким, похожим на истлевшие яблоки.

– Приехали, – сказал возница.

Любава вышла.

Земля под ногами показалась живой.

Каждая лужа будто моргала отражённым светом фонарей.

Сани уехали, оставив девушку посреди незнакомых улиц.

Город молчал. Тишина касалась висков, проникала под воротник.

Пошёл снег – мелкий, острый, будто пепел сожжённой книги.

Город смотрел на девушку.

Она смотрела на город.

Вдруг где-то далеко раздался протяжный удар колокола.

Один.

Будто кто-то огромный сделал вдох.

– Ну… здравствуй, – сказала Любава едва слышно.

Я УЙДУ КОГДА ЗАХОЧУ

Мегловск был из тех городов, что не любят прямых путей.

Он скручивает, поворачивает, переставляет свои каменные кишки,

чтобы чужак забыл, зачем пришёл.

Любаву город встретил не просто холодом —

он встретил её подозрением.

Дилижанс уехал. Лошадь фыркнула напоследок: «Беги же, дурочка. Пока не поздно».

Любава поправила воротник старого пальто и оглянулась – заметила, что улица, по которой она собиралась идти, вдруг стала уже.

Ещё минуту назад она помнила её широкой, просторной, с торговыми лавками.

А теперь – узкий каменный коридор, по которому могла бы пройти разве что кошка.