Наталия Антонова – Будь счастлива, Алина (страница 2)

— Где мой ребёнок? — закричала она в ужасе.

И лишь когда тенор толкнул её под руку, Вероника Павловна уставилась на Алину и, всплеснув руками, воскликнула:

— Что сделали с тобой эти ужасные люди?

— Мы сделали? — искренне удивился старик.

— Мамочка, они ничего не делали, — заступилась за стариков Алина.

— Почему ты зелёная?

— Так от зелёнки, — заметил старик.

— Зачем вы её измазали? — изумилась прима.

— Мы её лечили, — выступила вперёд старуха, — она же у вас ободранная вся была!

— Ободранная, — бессильно прошептала Солнцева.

— Конечно, — оживился старик, — она же гусей гоняла! А потом дёру от них дала.

— Это не я их гоняла, а они меня, — поправила Алина.

— Ты упала? — спросила мать.

— Нет, я на забор залезла.

— Зачем?

— Мамочка! Так от гусей же!

— Где эти гадкие гуси? — Вероника Павловна приняла воинственную позу. — Я им сейчас всем немедленно шеи сверну!

— Эй, гражданочка, — погрозил ей мозолистым пальцем дед, — вы не очень-то расходитесь. Гуси — частная собственность.

Слова «частная собственность», не так давно пополнившие его словарный запас, дед произнёс с особой важностью.

— Если они напали на мою дочь, то, будь они хоть тысячу раз чьей-то частной собственностью, им несдобровать! — грозно парировала прима.

— А не надо было ей сюда приходить! — закричала старуха.

— Вы хотите сказать, что Алина пришла сюда сама? — не поверила Вероника Павловна.

— Не гуси же её сюда на крыльях принесли, — усмехнулся старик.

— Кто вас знает, — приняла воинственную позу Солнцева, — может, вы её похитили.

— Очень нам нужно чужого ребёнка похищать — у самих таких чумазых навалом, — отмахнулась старуха.

— Моя Алина чумазая? — задохнулась от негодования женщина.

— Вероника Павловна, — помощник режиссёра подхватил её под руку, а тенор взял на руки ребёнка, — нам нужно поскорее уехать отсюда.

— Мамочка, не волнуйся, — сказала девочка, — я сама сюда пришла.

— Зачем?

— Просто я заблудилась, — вздохнула Алина.

Вероника Павловна схватилась сначала за голову, потом за сердце и наконец позволила усадить себя в машину.

— Девочку нужно показать доктору, — сказал тенор, — у меня у самого трое детей, знаю, что говорю.

— Может, её сначала отмыть и переодеть? — неуверенно спросил помощник режиссёра.

— К доктору! — решительно заявил тенор.

— Вероника Павловна, — воззвал к Солнцевой помощник режиссёра, — вы мать, что делать будем?

Солнцева покосилась на тенора — у того и впрямь было трое детей, в коллективе он слыл чадолюбивым и заботливым отцом.

— Сделаем так, как он говорит, — вздохнула она.

У молоденькой сестрички, когда увидела Алину, глаза сделались как блюдца.

— Что с ребёнком? — воскликнула она.

— Гусей гоняла, — ответил помощник режиссёра.

— А они её, — добавил тенор.

Алина настолько устала, что не стала поправлять взрослых дяденек, которые несли, по мнению ребёнка, околесицу. Мать тоже промолчала.

Медсестра сразу же вычислила, кто тут родитель, и набросилась на Веронику Павловну.

— Это вы так своего ребёнка изуродовали?

— Что вы! — замахала прима на неё обеими руками.

— Это дед с бабой, — поспешил прийти на выручку помощник режиссёра. Но, кажется, только усугубил положение, потому что медсестра, сердито глядя на Веронику Павловну, процедила:

— Народят детей, а потом старикам подбрасывают, как кукушки.

Солнцева от обиды губу чуть ли не до крови закусила, но возражать медработнику не стала.

Зато тенор набросился на медсестру:

— Мы приехали, чтобы вы осмотрели и подлечили ребёнка, а не лекции ваши неумные слушать.

Отношения, кажется, были испорчены бесповоротно, но тут пришёл фельдшер, оформил ребёнка и увёл в отделение.

— Когда я получу свою дочь обратно? — закричала ему вслед Вероника Павловна. Но дверь уже бесшумно закрылась.

— Вы знаете размер одежды своего ребёнка? — не без ехидства уточнила медсестра.

— Знаю, — машинально ответила прима.

— Так идите и купите, чтобы переодеть ребёнка по возвращении, — и, не удержавшись, добавила: — Хотя, будь моя воля, я бы таким нерадивым мамашам вообще детей не возвращала.

Вероника Павловна крутанулась на сто восемьдесят градусов, гордо подняв голову, зашагала к двери.

— Вот ведь свиристелка, — тихо обозвал медсестру помощник режиссёра, когда они с тенором вслед за примой шли к выходу.

Отмытую Алину, с обработанными по всем правилам ранками, переодетую в чистую одежду, вернули матери ближе к вечеру.

Вероника Павловна, присев рядом с дочерью на корточки, тихо спросила:

— Тебе очень больно, доченька?

Алине было не очень больно, но, чтобы не расстраивать мать, она сказала:

— Мамочка, нисколечко мне не больно.

— Ты меня не обманываешь? — не поверила женщина, догадавшись, что ребёнок щадит её чувства.

Девочка помотала головой.

— Пообещай, что ты больше не будешь убегать, — жалобно попросила мать.