Натали Варгас – Шарада мертвеца. Книга вторая (страница 13)

Лекок ничего не понимал в поведении посетителя, разве только то, что все его бессмысленное бормотание, возможно, вело к разгадке тех злополучных отравлений, после которых их трактир чуть не разорился.

– Вот что, милейший, – наконец вышел из задумчивости де Конн, – предоставьте мне список тех, кто продал вам сие «оригинальное» вино, и я сохраню эту неприятность с подделками в тайне.

– На это уйдет пара дней, у меня нет сведений при себе…

– Пришлите мне результаты запроса в дом Конуева, на Аглинской линии… Всего хорошего.

На этом маркиз покинул трактир, так и не притронувшись к еде, но оставив золотой дублон на круглом лакированном столике.

Несмотря на прошедший час, темная фигура ждала маркиза шагах в двадцати, и, как только де Конн побрел в сторону дома, ее согбенная тень снова пришла в движение. Сомнений нет, за ним следили! Он свернул вправо, в Замятин переулок, и тут же прижался к углу в ожидании отставшего преследователя. Если кому-либо в голову приходила мысль напасть на маркиза де Конна, злодеям оставалось раскаиваться об этой оплошности до конца жизни.

С полминуты шаги торопливо приближались. Незнакомец шаркал и сильно пыхтел. «Старик», – понял маркиз, но тактики решил не менять. Как только шум шагов достиг угла, за которым стоял де Конн, рука его выстрелила вперед и пальцы, точно щупальца осьминога, обхватили горло преследователя. Еще секунда, и выхваченная из мрака «дичь» повисла перед ним, словно тушка индейки над поварской плитой. Подержав трепыхающееся тело пленника в воздухе пару мгновений, маркиз прижал его к стене, отпустив шею. Из-под войлочной шляпы на де Конна вылупились круглые светло-серые глаза старика лет семидесяти. Он дурно пах, был растрепан, плохо одет и беззуб.

– Ты стар, – процедил маркиз сквозь сжатые зубы, свирепо сверкнув глазами, – так что я тебе только руки переломаю.

С этими словами для острастки де Конн крутанул тяжелой тростью перед носом незнакомца.

– Ой, любезный! – тот неожиданно требовательно повысил голос. – Я хоть и тихоня, но орать-то умею!

Маркиз оторопел. Совершенно определенно перед ним был не вор и не разбойник. Он ослабил руку, которой удерживал старика, но к стене прижимать продолжал. В свое время, он прошел прекрасную науку о том, как обманчивы бывают самые невинные на вид люди.

– Кто ты такой? – сухо спросил де Конн.

– Фрол я, Семеныч, с Уралу, но нынча на отгулах… то бишь это… машина в шахте хряпнулась, вот я по городам батрачу…

– Крепостной?

– Был, барин, а нынча вольноотпущенник.

– Зачем ты шел за мной, Фрол Семеныч с Уралу?

Смягчившийся тон барина позволил старику перевести дыхание, и он попытался улыбнуться, обнажив голые десны.

– Я шо, я работу искал… и это… нашел. В доме вашем, аха. Я вам поболее скажу: знак мне был. Идусь я и – бац! – облачко у ворот вашенских вижу, аха, сюда, мол, иди… А быструха ваша зубатиться начала, вот старый я, мол, не гожусь… Понимаете ли, менпризировать36 меня взялась…

– Старушка? Митькеевна?

– Она самая… злыдня косолапая…

С минуту де Конн соображал, в чем дело. Очевидно, старика прогнали, когда тот работу просил, но, увидав неспешно выходящего из ворот дома человека с тростью, старик рискнул приклеиться с просьбой рассмотреть его запрос о работе, приняв маркиза за хозяина дома… Он открыл было рот, чтобы продолжить допрос Фролки, но в ту же минуту, в момент напряженного осмысления, взор де Конна выхватил фигуру женщины, стоящую у угла в конце переулка. Она выглядела рассеянной, но ухоженной, хорошо одетой и приветливой. Взгляды их встретились. Де Конн глотнул воздуха.

– Это была женщина тридцати пяти лет, – резко произнес он, окончательно отпустив старика.

– Женчина? – переспросил старик.

Недоразумение на его лице вызвало волну раздражения в чувствах де Конна. Он не любил подобных моментов.

– Да. Ты же задаешься вопросом, кто спас тебя в тот день.

– Какой день? – хлопнул глазами Фрол. Барин начинал пугать его.

– В день, когда обрушилась машина в штольне, – поморщился де Конн. Он уже отвернулся, собираясь уйти. – Не говори, что не помнишь, старик. Некто опрокинул твою кружку, а ты потянулся за ней… это и спасло тебе жизнь…

Фрол перекрестился и, проклиная старость и пыхтя, рванул за барином.

– Вы ушто не серчайте, любезный! Забыл я, знаете ли, когда говорил вам о том моем везении. Но откудава вам о женчине известно? Иль я о ней тож упоминул?

Маркиз остановился, повернулся к старику. Его взгляд опять скользнул над головой Фрола и устремился туда, где стояла незнакомка. Теперь та была не одна. К ней подошла старуха, босоногая, простоволосая, с посохом. Еще мгновение, и видение растворилось. Де Конн вздохнул.

– Тебе следует вернуться на Урал, – сказал он, – ибо спасение твое произошло лишь затем, чтобы ты выполнил волю той женщины… Она погибла в шахте и желает, чтобы ты передал от нее весточку… Не передашь, она к тебе на всю жизнь призраком прилипнет.

Старик ничего не понял в словах барина, но, как только тот направился обратно к дому, вновь поскакал за ним.

– Не извольте беспокоиться! – выкрикнул он. – Я к Ксении нашей схожу, на Смоленское кладбище, и о защите попрошу… Аха!

– Какой еще Ксении? – фыркнул маркиз.

– Нашей… петербушской… блаженной. Она одна у нас… было так, что спасла девицу от брака с каторжником. Тот убил офицера и выдавал себя за него… Аха… Вот, а та с того света перстом на преступника указала, аха!

– Ты же не петербуржский.

– Ну щас-та да, – то, что барин продолжал задавать вопросы, было хорошим знаком, уж Фрол Семеныч знал господ, – а родился я здеся… у помещиков Ваниловых… Они меня в рекруты отдали, а там такая катавасия, барин! Ух… В иной раз расскажу! А в шахте, да… Несколько зубов той черепушки, шо нашел я… ну, женчины… золотыми оказались, вот я и выкупил себя… Аха… Свободный, как сокол…

– Понятно, – сухо отрезал маркиз и прибавил шагу.

Люди порой имели странную привычку приклеиваться к нему, словно банные листы в самом не положенном месте.

– Ну, так берете меня на работу? – кряхтел позади Фрол.

– Какую работу?

– Трубы чистить…

Маркиз остановился перед синими воротами дома Конуевых.

– Ты обращаешься не к той особе, – ответил он, но, глянув на одежду старика, спросил: – Где живешь? – Фрол растерянно потоптался. – На улице? – Старик заикнулся было о родственниках. Маркиз ударил набалдашником трости по воротам. – Я попрошу ди Брю определить тебе теплое место, одежду и еду в хозяйской прачечной, а завтра узнаю у хозяйки, что с тобой можно поделать.

На благодарности де Конн только и фыркнул: «Придумал же какую-то блаженную!» – тряхнул головой на ворчание Митькеевны, указал старику туда, где дымила прачечная, и направился в домик старого француза.

Глава 12. Ночь и Тень

Осенний дождь в Петербурге – это неподвижная серая стена. Дождь нависал над городом. Вода, казалось, не лилась пронзительно холодными струями, а уныло трещала над крышами, мерно барабанила по трубам, кропотливо выколачивая остатки веселья из заиндевевших стен. Горе тому, кого в столь ненастный час ждет спокойствие и безразличие этой клокочущей сырости среди призрачных огней и чужих голосов ночного города…

Две лампы по сторонам старого зеркала с венчиком, заливавшие светом маленький будуар Татьяны, вдруг замерцали, выплескивая языки умирающего света. Девушка опустила книжку и устало вздохнула. Масло заканчивалось. Его выдавали жильцам дома в ограниченном количестве. Особенно не повезло Татьяне: отец запрещал ей излишне много читать. Стас Прокопич считал, что образование женщине лишь во вред…

– Придется одолжить.

Единственное место, где можно было «одолжить» свечи и ламповое масло, было ныне занято голландским врачом Диконом. Раньше Тильков, проживая в тех покоях, снабжал себя первосортным горючим и всегда делился с менее удачливой соседкой. Татьяна знала, что в кабинетном бюро должны были храниться запасы этого добра, но комната всегда запиралось ключницей. Однако в связи с прибытием Дикона можно было проникнуть в тайник!

Татьяна отложила книгу, встала напротив зеркала, всмотрелась. Она собиралась отправиться в правое крыло, тихо войти в кабинет Дикона и… Вот относительно «и» еще не решила. Подумала, поморщилась. Набросила тяжелый турецкий халат. Все же некрасиво хоть и в своем доме, но врываться без приглашения в занятые гостевые покои. Сначала ей придется объяснить, зачем она к нему пришла. Сказать, что за свечами? Вдруг он ударится в расспросы? «Ваши ли свечи?», «Разрешил ли Петр Георгиевич?» – тогда она мило улыбнется и пожмет плечиками. «Петр Георгиевич всегда делится со мной своим богатством», – ответит она… Ах, прыснуть духов забыла! Она заметила, как этот Дикон втягивал аромат трепещущими ноздрями… Самец…

– Все мужчины – животные! Их легко уговорить одной лишь улыбкой… – прошептала она и, подхватив сальную плошку, тихонько выскочила в коридор.

Правый и левый флигеля отделялись узким, когда-то цветущим, а ныне заваленным ненужным скарбом двором. Замки́ нигде не запирались, и через пару минут Татьяна уже стояла у дверей гостевых покоев приезжего врача. Хорошо смазанные петли не скрипели. Вошла. Гостиная и приемная комнаты пусты. Она приподняла светильник. Аккуратно расставленные вещи, шляпа на столе, тускло мерцающий свет дежурной лампы. Справа от приемной – дверь в спальню, слева – в кабинет. Одиннадцать вечера. Неужто он уже спит? Может, лучше выйти и постучать, чтобы тот проснулся? Постояла, подумала. Неясная тишина настораживала, словно в комнате был кто-то еще, кто-то спрятался и следил за ней… Татьяна обернулась, решив выйти и постучать в дверь из коридора. Все равно же вокруг никто не живет. Сделала было шаг, и вдруг между ней и входными дверями встала тень. Свет погас, и в лунном свете девушка увидела огромное существо с острыми скулами, широкой челюстью и полным отсутствием носа, вместо которого, как у некой адской хищной рыбы, торчали многочисленные клинообразные зубы. Нельзя сказать, что лицо видения было похоже на морду животного или рыбы, но и к человеческому его тем более нельзя было отнести. Алмазы в удлиненных мясистых ушах, сильные надбровные дуги под высоким лбом с выступающими, как кора древнего дерева, венами. Чрезмерно мускулистая шея и плечи. По всей линии свода головы чудовища росли короткие рога. Она могла разглядеть шесть пар выдающихся, словно у мифического дракона, отростков. Но больше всего околдовывали и пугали девушку его глаза, огромные, глубоко сидевшие под нависшим лбом, цвета насыщенно зеленого, столь бездонные, что зрачки его, казалось, начинались где-то с затылка. Смотря в них, Татьяна испытывала чувство такое, точно проваливалась, словно впадала в некое сонное состояние, от которого кружило голову, все тело ее ощущало полет, затягиваясь вглубь целой вселенной, в которую она смотрела.