Натали Варгас – Cave canem, или Осторожно, злая собака. Книга первая (страница 8)

Оркхеим намекал на бедность учителя. Тот много пил и, как многие предполагали, пытался продать вещички своей тещи через того самого Спиридонова.

Рядом с ними вели затейливый разговор господа Небрасов, учитель музыки, и Башкин, учитель богословия, иезуит.

Вдруг до слуха маркиза донесся знакомый голос:

– Именно ритуалы являются важной частью религиозной общины, ибо они утверждают древность и наследие от великих культур. Ритуалы должны порождать восхищение и единство среди своих избранников, преданность среди новичков и крепкие устои среди магистров. Избранность, необычность, безделье и скука – вот двигатели современного тайного общества!

Это был тот самый Иван Антонович Наумов, который встретил маркиза прошлой ночью. В экстравагантных кружевах, с замотанной батистовым платком аж до самого подбородка шеей и пышной прической со слегка завитыми локонами. Господин Башкин при сих словах сдержанно крякнул. Судя по всему, камни бросали и в его огород.

– Довольно легко создать секту в месте, где образование – лишь удел монахов, – во весь голос вещал учитель истории, – достаточно разыскать пару папирусов или табличек в пустыне Аравии и потрясти ими перед толпой не умеющих прочитать даже собственное имя рыцарей. Пусть находка эта относится к записям какого-нибудь собирателя налогов или жалобе бессребреника на своего удачливого соседа. Главное, они древние! Их место будет очищено на новом алтаре, и магистр позаботится о том, чтобы в присутствии неграмотной толпы совершались чудеса. А дальше – проще. Когда из черни образовывается группа фанатиков, эти «скрижали» более недоступны для обозрения тем, кто приходит вновь, и только копии открыты для публики. Вот тут-то и рождается новая «религия»! Ее основатели пишут все заново, устанавливают ритуалы, мифы, историю… и все в виде «переводов». Далее они создают учение, и древние письмена уходят в историю. Они либо пропадают, либо уничтожаются в каком-нибудь катаклизме. В любом случае, к тому времени, когда в секте найдется один более-менее грамотный человек, способный раскрыть подлог «древнего послания», сама древность останется лишь в копиях и переводах отцов-основателей… Вот и все!

Одобрительные возгласы. С чего начинался разговор, де Конну так и не удалось узнать, но, очевидно, он шел о новых религиозных течениях, ставших столь популярными с развитием печальных событий в Европе.

После холодных закусок и дюжины увлекательных бесед с соседями маркиз присмотрелся к остальным присутствующим. Рядом с Саблинским – инспектор классов и учитель литературы Восков в компании юного купца Пульина. Они беседовали о торговле и займе денег. Далее – врач Дома Тильков. Он рассказывал сидевшему рядышком Богомольскому о пряностях и водке, крутя в руке небольшой памфлет о настойках. В прошлом квартирмейстер, а ныне воспитатель мальчиков, Богомольский был близорук, ничего рассмотреть не мог, но тщательно скрывал сей недостаток, морща лоб и поддакивая. Врач, человек с выразительно грубыми чертами лица, лысоватый и коренастый, обладал речью быстрой и безостановочной, как скороговорка, чем весьма отталкивал окружающих, ибо те его не понимали.

– А что за вода такая, любезный Авад Шаклович, о которой вас расспрашивал купец Пульин? – отвлек де Конна неожиданный вопрос следователя Брехтова. – Он ею так заинтересован.

– Аква Мираблес, – устало отозвался маркиз. – По существу, это очень хитрая настойка из трав, бергамота или цедры. Прекрасные духи, но полезна при головных болях и иных недугах…

– Видимо, купец подыскивает новый товар, – Брехтов состроил шутовскую мину. – Сам-то ныне занимается собиранием произведений искусств. Говорили, он на коленях вымаливал у старого князя продать ему ту мозаику с собакой, что экспонирована в вестибюле.

– Cave canem? Мозаика той собаки не более чем подделка.

– Да? Странно… Год назад Пульин привозил некоего знатока и тот подтвердил подлинность оной.

В ответ маркиз лишь приподнял брови, но молодой следователь отставать не желал.

– Спокойно ли вам ехалось сюда? – продолжал расспрашивать он. – Слышал я, вы прибыли ночью. Очень тревожно здесь в темное время суток.

– О чем вы?

– О разбойниках и волках…

– И волках?!!

– Зверье здесь особенно лютует! – вдруг присоединился к разговору дворецкий Бакхманн. Он стоял позади бурмистра, наблюдая за работой лакеев. – Первые нападения произошли лет так пятнадцать назад. Пропадает люд, крестьяне, особенно зимой, а у деревень к оттепели находим обглоданные скелеты. Я лично отправлял приказчиков по деревням, чтобы удостовериться в произошедшем. Ужасное зрелище!

– Как же вы определяете, кем именно был несчастный, если, насколько я понимаю, к весне волки растаскивали жертву по всему лесу? – спросил маркиз.

– По остаткам одежд… Мы построили палисадник, но к зиме эти твари становятся злее и нападают с нещадной жестокостью.

– Представьте мне список всех погибших по деревням за последние десять лет, – вздохнул де Конн. – А на скот волки нападают?

– Постоянно! Раньше здесь содержались обширные псарни, но, увы, их закрыли за неимением средств на содержание, да и никто ни охотой, ни травлей ныне не занимается.

Маркиз ненадолго призадумался.

– Знаете что, Владимир Касимович, – наконец он обратился к следователю Брехтову, – охота мне прокатиться по деревням князя и поспрашивать о волках, о характере их нападений. Может, можно будет изучить повадки зверя и найти способ защититься.

– Ради бога, ваша милость! – отозвался с другого конца стола граф Саблинский. – Но не лучше было бы истребить всех этих бестий?

– Посмотрим, граф. Не составит ли господин следователь мне компанию? – маркиз глянул на Брехтова. – Скажем, послезавтра, в четверг с утра? Беру на себя все приготовления к поездке.

– Ну, раз так, почему бы и нет? – ответил тот без всякого энтузиазма. Его день был испорчен.

После обеда к маркизу, как и обещала Алена, явился ее секретарь с письменным прибором и небольшой тетрадью в руках. Клим Павлович Тавельн. Вида он всегда был напыщенного и столь важного, что ему можно было бы отвести место секретаря Коммерц-коллегии.

Тавельн устроился за маленьким письменным столом библиотеки. Де Конн по традиции оказывал гостю как представителю молодой хозяйки самый теплый прием. Он присел напротив и обратился в слух. Клим Павлович скрупулезно готовился к зачитыванию правил приема в салон и поднял голову лишь на десятой минуте.

– Происхождение? – резко выпалил он.

– Простите? – растерянно переспросил маркиз.

– Где родились, спрашиваю? – грубо отозвался секретарь.

– Место моего рождения, увы, для меня загадка.

– Вам есть шестнадцать лет?

– Есть.

– Есть ли братья, сестры? – поморщился секретарь.

– Есть… – маркиз не уточнил свой ответ даже после долгого взгляда Тавельна. Из упрямства и недовольства обхождением.

– Ладно, – усмехнулся тот и обратился к тетради. – Кем были до службы у князя Камышева?

– Медиком. Учился в медицинской академии, в Петербурге.

– Ну что ж… – скрип пера и перевернутая страница. – Ответьте, будет ли верным утверждение в том, что большинство болезней происходит от нервного расстройства?

Де Конн не ожидал подобного вопроса и как-то недоуменно переспросил:

– А кому принадлежит сие утверждение?

Вместо ответа секретарь чиркнул что-то в тетради.

– Верно ли утверждение, что употребление красного вина полезно при поедании мяса?

Бурмистр попытался понять направленность вопросов и их отношение к участию в жизни салона графини Алены.

– Смотря в каком количестве… – холодно произнес он.

Снова резкий росчерк пера и перевернутая страница.

– А правда ли, что худой кажется выше толстого?

– Это зависит от пропорции головы к телу.

Пауза. Жесткий взгляд секретаря.

– Я спрашиваю «Правда ли?», а вы отвечайте «да» или «нет»!

– Это спорный вопрос, – сохраняя спокойствие, ответил де Конн, но Шарапе уже виделось, как хозяин приказывает ему привязать барчука к скамье, содрать штаны и подать трехвостку.

– Ну, тогда закончим с утверждениями, – с полным отсутствием симпатии отозвался секретарь. – А что будет при вашем мнении лучше для больного астмой? Горный воздух или морской?

– Чистый, теплый и влажный.

Секретарь помолчал несколько секунд, быстро выводя что-то в своей тетради.

– Обнаженные статуи богов античности, по-вашему, олицетворение невинности или разврата?

Маркиз вздохнул.

– Если учесть то, что большинство обнаженных скульптур располагалось не в храмах, а в частных домах, а значит, натурщиками были, скорее всего, хозяева или их любовники, то ответ напрашивается сам собой.

Замысловатые ответы бурмистра заставили секретаря задуматься. Через минуту он тряхнул головой.

– Салон у нас не «светский» и потому предназначен не для чириканья, а для умствования, – неожиданно резко выпалил он. – В нем нет места пошлым анекдотам, двусмысленным сказкам, извращенным вкусам, смысловым пряностям, скабрезностям и вольностям.

Де Конн согласно кивнул, скорее из приличия, нежели из осмысления сказанного.

– Чинность и благопристойность не должны нарушаться даже в самых темных уголках салона, – продолжал секретарь и, заметив приподнявшиеся брови маркиза, уточнил: – Салон наш открыт допоздна, и расходятся его участники только с теми, кто живет в одной с ним или с ней половине.