Натали Карамель – Я растопчу ваш светский рай (страница 8)
Снаружи шаттла царила ледяная, беззвучная тишина вакуума. Она стояла на узком мостике, прижавшись спиной к корпусу «Феникса». Перед ней, в потёмках заброшенного дока, пока никого не было. Мутанты ещё не пришли. Их, должно быть, всё ещё сбивал с толку её исчезнувший фантом в дальних тоннелях.
У неё были, возможно, минуты.
Ирина развернулась лицом к шаттлу, уперлась ладонями в холодную обшивку рядом с повреждённым стыковочным узлом и закрыла глаза. Внутри не было ничего, кроме донного осадка силы — выжженного, раскалённого пепла её воли. Она собрала его всю, каждую искру, каждую крупицу боли и ярости, всю любовь к этим людям за тонкой стенкой.
И начала вливать.
Это не было похоже на управление энергией в бою. Это было чистое, примитивное выворачивание души наизнанку. Она не направляла силу — исторгала её. Каждую каплю, каждый осколок своего «Я», превращая в грубый кинетический удар.
В вакууме не было звука, но она чувствовала скрежет и вой металла на клеточном уровне, будто её саму рвали вместе со стыковочными узлами. Кровь, выступившая из носа, тут же закипала в разреженном пространстве, оставляя на лице след из инея и багровых кристаллов.
Кожа на её руках, не защищённая перчатками, начала неметь и покрываться пузырями подкожной влаги. Она не чувствовала этой боли — её перекрывала агония разрываемых изнутри энергетических каналов.
Именно в этот момент, привлечённые мощным всплеском чистой энергии, они пришли. Из тёмных проломов, из вентиляционных шахт дока выползли, сползли, выплыли фазовые сущности. Она не только слышала их скрежет, но и почувствовала костями — вибрацией, пронизывающей металл. Они устремились к ней, к этому ярчайшему в их мёртвом мире маяку.
Они облепили её со всех сторон. Глаза из сгущённой тьмы, полупрозрачные щупальца из искажённого пространства тянулись к ней. Но её собственный выброс энергии, этот последний, отчаянный крик её магии, создавал вокруг неё бушующее силовое поле. Сущности натыкались на него, шипели, отскакивали, не в силах пробиться вплотную. Это был щит из её собственной жизни, и он таял с каждой секундой.
Шаттл дрогнул.
Сначала едва, потом сильнее. Не как корабль на старте, а как зуб, который вырывают из челюсти — с глухим, внутренним стоном, передающимся по всему корпусу.
Ирина увидела, как к бронестеклу прилипла Вера. Её рот был раскрыт в беззвучном крике, глаза — огромные, полные немого ужаса и понимания. Потом появилось лицо Кирилла — его обычно насмешливый взгляд был пуст, в нём застыл чистый, неприкрытый ужас. Саша стоял чуть позади, опустив голову, его лицо было скрыто тенью, но по его сгорбленным плечам было видно всё.
Гром появился последним. Он не кричал. Он ударил кулаком по иллюминатору изнутри, потом начал бешено работать с панелью у двери, пытаясь её взломать. Учёные, мелькнувшие за его спиной, пытались оттащить его, хватали за руки. Борьба длилась несколько секунд.
Гром замер. Он перестал биться. Просто упёрся лбом в холодное стекло, а затем поднял голову и посмотрел на Ирину. Взгляд богатыря был разбит. В нём не было ни ярости, ни отчаяния — только бесконечная, всепоглощающая пустота поражения. Он понял. Понял всё.
С оглушительным, финальным скрежетом, который она почувствовала всеми клетками, шаттл «Феникс» сорвался со стыковочного узла и медленно, неотвратимо поплыл назад, отдаляясь от станции.
Двигатели загорелись. Голубые факелы плазмы вырвались в темноту. Но они не улетали. Они зависли, смотря на неё.
Ирина убрала руки. Её сила кончилась. Выжжена дотла. Силовое поле, лишённое источника, делало последние, агонизирующие выбросы. Сущности двигались к ней осторожно, будто боялись подвоха.
Она не смотрела на них. Она смотрела на шаттл, на прилипшие к стеклу лица её друзей. По её лицу текли слёзы. Они мгновенно замерзали, оставляя ледяные дорожки. Но губы её растянулись в улыбке. Широкой, светлой, по-настоящему счастливой. Она сделала это. Она спасла их. Всех.
Из последних сил, трясущейся, но твёрдой рукой она поднесла пальцы к виску. Чёткий, выверенный, безупречный воинский салют. Прощание капитана.
И там, в иллюминаторе, будто по невидимой команде, двинулись тени. Первым, стиснув зубы, честь отдал Гром. Потом, вытирая ладонью лицо, подняла руку Вера. Кирилл, всё ещё бледный. Саша, наконец поднявший голову, — его лицо было мокрым. Даже некоторые учёные, обнимая друг друга, поднимали ладони к стеклу.
Это был их последний, беззвучный разговор. Признание. Благодарность. Прощание. Сущности сомкнули круг. Их скрежет был теперь единственным звуком во Вселенной. Ирина почувствовала не разрыв, а странное, всепоглощающее растяжение — будто сама ткань её существа, её Σ-сигнатура, начала вибрировать на неслыханной частоте, отрываясь от якоря собственного тела.
У Ирины больше не было сил даже стоять. Сознание ускользало, как песок сквозь пальцы, гася последние образы: сияние факелов «Феникса», застывшие лица у стекла… детский силуэт, прижавшийся к взрослому.
Боли она не почувствовала. Сознание оставило её раньше, чем первое щупальце искажённой реальности коснулось её брони. Она просто мягко осела на колени, а затем безвольно рухнула на холодный настил дока. Последняя мысль — «Всё сходится. Миссия выполнена». Последнее чувство — глубокое, неопровержимое удовлетворение.
Её мир, мир арен, пустых побед и генеральского предательства, закончился. Здесь. На краю чёрной тюрьмы. Но он закончился не поражением. Он закончился единственной настоящей победой за всю её жизнь. Победой, которую не внесут ни в какие протоколы и не объявят на стадионах. Её узнали только лица за стеклом «Феникса» — и тишина, наконец, обретённая в её собственном сердце.
Глава 10. Пробуждение в инее
Не было ни тьмы, ни света в привычном понимании. Был непостижимый провал сквозь слои реальности, как сквозь мутный переливающийся лёд.
Осколки воспоминаний проносились мимо, не цепляясь за сознание: рёв трибун, холодок экзо каркаса, лица Грома, Веры, Кирилла, Саши за бронестеклом, искажённые горем. Последний взгляд на девочку, которую она спасла.
И ощущение мощного, безличного рывка. Будто крюк зацепился за самую сердцевину того, что она собой представляла, и потащил сквозь барьер, о котором говорили на теории в «Пределе». Через фазовый сдвиг, через саму ткань Σ-сигнатур.
В этом не-пространстве звучал Голос. Тот самый, что читал протоколы в лаборатории «Предела». Теперь он звучал не из динамиков, а из самой ткани реальности — ровный, механический и в то же время древний, как шёпот звёзд.
«Аномальная Σ-сигнатура обнаружена. Критерий «жертвенный акт» выполнен. Критерий «носитель-реципиент»: совпадение на 96,7 %. Ближайший доступный стабильный носитель с минимальным порогом отторжения. Идёт перезапись…»
Её существо, её память, её «Я» — всё, что уцелело от разрыва, — сжали в тисках невероятной силы и протащили сквозь игольное ушко.
«…синхронизация с носителем… преодоление сопротивления… внедрение…»
Последним ощущением было чувство глубокого, фундаментального несоответствия. Как будто её пытались втиснуть в ящик, слишком маленький и хрупкий для её истинных размеров.
«Перезапись завершена. Интеграция начата.»
Первым пришло ощущение холода. Пронизывающего, влажного, идущего от промозглых каменных стен и сквозняка из-под двери. Он был иным, не космическим — земным, гнетущим.
Потом — боль. Она провела внутреннюю ревизию, как делала это перед каждым боем на арене. Результаты были катастрофическими.
«Корпус» — истощён, мышечный тонус близок к нулю, признаки систематического недоедания и адреналинового истощения.
«Каркас» — микротрещины в рёбрах справа, застарелый вывих левого плеча, многочисленные контузионные повреждения мягких тканей.
«Система жизнеобеспечения» — поверхностное, сбитое дыхание, пульс слабый и частый, как у загнанного зверька. Это не тело воина. Это тело жертвы, доведённой до предела. И оно было её новым и единственным оружием. Отвратительная ирония.
Первым, что ударило в нос — запахи. Тяжёлый, удушающий аромат дорогих, но приторных духов — не её. Запах воска для паркета, старого дерева и… лёгкий, но отчётливый медный душок крови, впитавшейся в ткань наволочки. Под этим — тонкая, едкая нотка портвейна и табака, въевшегося в одежду кого-то другого.
Пальцы провели по поверхности, чтобы ощутить текстуру. Шёлк. Гладкий, дорогой шёлк простыней и ночной рубашки. Но под ним тело ныло и горело синяками.
Волосы, рассыпанные по подушке — длинные, мягкие, чужие. Невыносимая, парализующая слабость, смешанная с паническим желанием не двигаться, чтобы не разбередить свежие раны.
Ирина (была ли она ещё Ириной?) пыталась открыть глаза. Веки отяжелели от слёз — не её слёз. Чужих. Солёных и бесконечных. Сквозь слипшиеся ресницы пробился свет. Тусклый, серый рассвет из высокого окна, затянутого дорогой, но безвкусно густой кружевной шторой.
Она лежала в огромной, холодной постели с резным деревянным изголовьем. Комната… была большой, даже роскошной, и от этого — вдесятеро более чужой. Высокие потолки с лепниной, массивная тёмная мебель, мраморный камин, в котором не топили. Всё было дорого, старо, подавляюще.
И пусто. Ни одной личной безделушки, кроме серебряного зеркала на туалетном столике, лежащего лицом вниз. Ни книг, ни картин. Это была не комната. Это была тщательно обставленная витрина для демонстрации статуса, в которую зачем-то поставили кровать. И в этой кровати, как ненужный, сломанный аксессуар, лежала она.