Натали Карамель – Я растопчу ваш светский рай (страница 13)

Простыни. Илания сама их застилала утром, насколько позволяла слабость, но не идеально. Одеяло лежало ровно, но складки на простыне были не такими, какими оставляет их тело, проспавшее ночь в одной позе. Они были смещены, перекручены у краёв, будто кто-то ворочался или… вставал.

Латия замерла на долю секунды. Не стала ничего поправлять. Она медленно подняла глаза и встретилась взглядом с Иланией. В её обычном выражении — смеси усталой заботы и хронической тревоги — появилась новая нота: пристальное, изучающее внимание. Она не спрашивала. Она видела.

— Спала хорошо, дитя? — её голос был ровным, но в нём слышалось ожидание не обычного кивка или шёпота, а чего-то ещё.

Отрицать бессмысленно. Игнорировать — подозрительно. Нужно было дать объяснение, которое устроило бы Латию и не вызвало бы тревоги у ночного дозора.

— Нет, — тихо ответила Илания, опустив глаза, будто стыдясь. — Спина болела. Ворочалась. Пыталась… найти удобную позу.

Это была правда, облачённая в привычную для Илании форму жалобы. Достаточно невинно.

Латия кивнула, но её взгляд не отпускал. Он скользнул от лица Илании к её рукам, лежащим на подлокотниках. Руки не были бессильно раскинуты — пальцы слегка касались дерева, как будто проверяли его твердость, готовые в любой момент вцепиться и оттолкнуться. Она видела не только перекрученные простыни. Она видела микросдвиг в энергетике комнаты. Воздух здесь больше не был спёртым от отчаяния. Он был… напряжённым. Чистым. Будто его проветрили не сквозняком, а чьей-то железной волей.

— Понятно, — протянула Латия. В её голосе зазвучала какая-то сложная гамма: облегчение от того, что ребёнок говорит, тревога от этих перемен и что-то ещё… тёплое, почти гордое. — Это от лежания. Надо потихоньку двигаться. Я… я потом, может, мазь принесу. От болей.

Она не стала расспрашивать дальше. Забрала вчерашний поднос и вышла, бросив на прощание:

— Он сегодня до вечера в городе. Можешь… отдохнуть.

Дверь закрылась. Илания осталась одна. Первый шаг был сделан. И его заметили. И ночной страж, и дневная няня.

Риск возрастал. Но вместе с ним возрастала и возможность. Молчаливый страж теперь был в курсе, что в комнате «фарфоровой куколки» происходит что-то необычное. Латия видела проблеск воли. Оба они стали невольными свидетелями начала её трансформации.

Ирина поняла: скрывать всё уже не получится. Теперь нужно было не просто тренироваться, а выстраивать отношения. Определять, кто из них потенциальный союзник, а кто — дополнительный глаз Виралия.

Она подошла к окну и взглянула на тенистый угол сада. Сегодня вечером тренировка состоится. Но теперь по другим правилам. Теперь она знает — за ней могут наблюдать. И это нужно было использовать.

Каждое движение теперь должно было нести два сообщения: для тела — «становись сильнее», для возможных глаз — «я всего лишь больная девушка, пытающаяся оправиться». Игра на два фронта.

Уголёк в пепле не просто тлел. Он начал подавать первые, едва заметные сигналы. И эти сигналы уловили. Значит, каналы связи работают. Значит, скоро можно будет не только посылать, но и получать.

Война — это не только атака. Война — это прежде всего информация. И она только что добыла свою первую порцию ценных данных.

Глава 15. Испытание светом

Дверь распахнулась без стука, с привычным для Виралия правом хозяина на любое пространство. Он вошел, неся с собой шлейф ночного воздуха, дорогого табака и слабого, но узнаваемого запаха женских духов, дерзких и дешёвых.

Илания, сидевшая у окна и отрабатывавшая дыхательные циклы, не вздрогнула. Она медленно повернула голову, встретив его взгляд с тем новым, отстранённым спокойствием, которое так беспокоило Латию.

— Завтра вечером, — отрезал он, не утруждая себя приветствием. — Коньякины. Ужин. Ты наденешь голубое платье с жемчужной нитью. Ты будешь улыбаться, слушать и кивать. Ты будешь выглядеть счастливой. Если ты хоть на секунду испортишь мне этот вечер своим кислым видом… — Он не договорил, позволив угрозе повиснуть в воздухе, губы тронула холодная, безупречная улыбка. — Мы понимаем друг друга, моя жемчужина?

Это была не просьба. Это был приговор. Публичная пытка, растянутая на несколько часов, где каждый её нерв должен быть скрыт под маской довольства.

Её тело, предательское, отозвалось знакомой леденящей волной по спине. Но Ирина внутри уже ждала этого. Поле боя меняется. Тактика «выживания в тишине» временно отменяется. Включается протокол «ложная цель» и «разведка в тылу врага».

Она опустила глаза, вжавшись в спинку кресла — жест покорности, который удовлетворил Виралия.

— Я понимаю, — её голос прозвучал тихо, но чётко, без привычного дрожания.

Он изучающе посмотрел на неё, будто проверяя на искренность, затем кивнул.

— Умница. Не забудь.

Дверь захлопнулась. Публичное испытание было назначено. У неё оставалось меньше суток, чтобы подготовить психику. Но для нее это был не кошмар, а задача. С конкретными целями: наблюдать, анализировать, извлекать пользу.

Утро она посвятила саду. Слабые лучи солнца, запах влажной земли и свобода от четырёх стен стали её первой наградой. Она медленно дошла до заветного угла.

Беседка оказалась не просто укрытием. Это была лёгкая, ажурная конструкция из тёмного дерева, увитая спящим плющом. Внутри стояла простая скамья, а пол был вымощен плоскими камнями, образующими ровную, твёрдую площадку.

Солнце сюда заглядывало редко, сохраняя прохладу и уединение. Со стороны дома её почти не было видно за стеной разросшейся сирени. Идеально. Здесь, под открытым небом, магический фон чувствовался иначе — чище, свободнее от подавляющей ауры дома. Возможно, здесь будет легче тренировать и этот атрофированный канал.

«Полигон утверждён. Параметры: укрытие — отличное, покрытие — приемлемое, скрытность — высокая», — мысленно отметила Ирина, возвращаясь в дом с чувством первой тактической победы.

Переступая порог, она ощутила контраст.

«В доме фон — густой, тяжёлый, пропитанный эмоциями страха, гнева и тщеславия. Возможно, тренироваться здесь будет сложнее. Но и полезнее — если научишься пробивать эту плотную среду».

Беседка

После лёгкого, но сытного обеда, в комнату вошла сама Латия с голубым платьем, аккуратно разложенным на её руках. Его достали из глубин гардероба, и от шелка тянуло лёгкой пылью и лавандой.

— Встань, дитя. Померим. Возможно, придется подшить, ты очень исхудала, — голос её звучал глухо, отстранённо.

Илания встала. Латия, молча и ловко, помогла ей снять домашнее платье и надеть сложное сооружение из шелка и кружев. Пальцы служанки, загрубевшие от работы, скользнули по ребрам, прощупывая под тонкой кожей следы недавних «неосторожностей». Касание было невероятно нежным, будто Латия боялась разбудить боль, спавшую в каждой черно-синей тени. Она затягивала шнуровку, не глядя Илании в глаза.

— Ты… не бойся, — вдруг тихо сказала Латия, глядя куда-то в стену, её пальцы на мгновение замерли на шнуровке.

— Я не боюсь, — сказала она, и её голос в тишине комнаты прозвучал не вызывающе, а как простая констатация. Как если бы она сказала «сегодня пасмурно».

Латия резко дёрнула шнурок, затягивая его в последний узел. Она медленно обошла Иланию и встала перед ней. Её глаза, полные усталой боли, высушили слёзы и стали острыми, как скальпели.

— Его побои могли сломать тело, но не душу, — прошептала Латия, вглядываясь в её лицо. — Ты смотришь теперь глазами своего отца — холодными, расчётливыми, будто всё вокруг — товар на складе. Но в них нет его жадной глупости. В них есть… чужой, страшный, взрослый ум. Этот напыщенный индюк сломал мою девочку, но кто вылепил из осколков эту статую? Кто научил тебя так смотреть? Или… в тебе проснулся он? Покойный батюшка?

Илания не стала ничего отрицать. Отрицать было бы оскорблением для проницательности этой женщины.

— Его побои создали трещину, — тихо, но чётко сказала она. — Через неё ушла та девочка. А вошла… я. Я — та сила, что будет править на этих обломках. Мне нужна твоя помощь, Латия. Не чтобы выжить. Чтобы отомстить.

В комнате повисла тишина. Латия смотрела на неё, и в её глазах шла борьба. Борьба между страхом перед этой незнакомой, опасной силой и древней, материнской яростью ко всему, что причиняло боль её дитя. Ярость и надежда победили.

Она вдруг схватила холодную руку Илании и сжала так сильно, что кости хрустнули — не от злобы, а от отчаянной решимости.

— Я всегда с тобой, — прошипела она, и в её голосе впервые зазвучала не тревога, а ярость кузнеца, раздувающего мех у горна. — Всегда. Если ты стала клинком…, то я буду твоими руками. Твоими глазами. Но… — её голос дрогнул, — не дай этому железу вытеснить из тебя всё тепло. Оно там ещё есть. Я знаю.

— Оно есть, — согласилась Илания, возвращая сжатие. — Оно просто теперь охраняет сердцевину, а не растекается по полу.

Латия закрыла глаза на мгновение, затем кивнула, выпуская её руку.

— Хорошо.

Илания

Вечерний свет в бальном зале был мягким, льстивым, скрывающим недостатки и оттеняющим богатство. Илания сидела напротив графской четы, чувствуя, как жемчуг на её шее давит, как воротник платья впивается в ключицы.

Каждое движение было рассчитано — чайная ложка, поднесённая к губам, наклон головы. Тело помнило этот ритуал, а душа отчаянно пыталась не разорвать его на части.