Натали Карамель – Шёлковый переплёт (Шёлковый путь) (страница 47)

Мысль о ее глазах — таких ясных, глубоких, словно в них можно было увидеть отблеск другой, настоящей жизни — заставила его сердце сжаться. Ее глаза никогда не лгали. В них можно было утонуть.

— Ваша Светлость, вы меня не слушаете! — капризно надула губки Со Рён. — Вы совсем где-то витаете. Мой отец говорит, что пора бы вам обзавестись хозяйкой в своих покоях. Кто-то должен наводить там порядок. И, полагаю, вы знаете, кого он имеет в виду. — Ее тон был игривым, но в нем звучала неумолимая настойчивость. Для нее и ее клана он был уже почти что обрученным женихом, дело оставалось лишь за формальностями.

Она сделала шаг вперед, сокращая и без того малое расстояние между ними. Ее веер скользнул по его рукаву, а затем она, притворно оступившись, легонько ухватилась за его предплечье, чтобы «удержать равновесие». Ее пальцы сцепились на его руке с неестественной силой.

— Ой, простите, Ваша Светлость! — она заглянула ему в глаза, и в ее взгляде был открытый, дерзкий вызов. — Кажется, я потеряла голову от вашего присутствия. Или, может, от осознания, что мы будем прекрасной парой? — Она произнесла это почти шепотом, но так, чтобы он точно расслышал. Идея стать принцессой Ёнпхун была ее навязчивой идеей, и она не собиралась отступать.

Его лицо стало не просто отстраненным, а холодным, как лед. Он отступил на шаг, создавая между ними непреодолимую дистанцию, и его голос прозвучал резко и бескомпромиссно, без тени прежней вежливой снисходительности.

— Леди Хан, будьте осторожны. Вы можете упасть. Что касается планов... — он сделал небольшую паузу, чтобы его слова прозвучали со всей четкостью, — мои планы уже составлены. И они не подлежат обсуждению на публичных приемах.

Он видел, как удивление, а затем обида и гнев отразились на ее лице. Но ему было все равно. Единственное, что имело значение, — это тот тихий, понимающий взгляд, который он надеялся увидеть в глазах Ари, когда, наконец, сможет к ней подойти. Ему нужно было немедленно все исправить.

И тут его будто окатило ледяной водой. Он резко, почти отшатнулся, высвобождая руку. Не из-за ее наглости, а потому что его взгляд снова метнулся к Ари.

«Видит ли она это? — пронеслось в голове с панической ясностью. — Она стоит там, смотрит... Что она думает? Она видит, как эта... особа вешается на меня, и может решить, что я... что мне это нравится. Что я поощряю это».

Мысль о том, что Ари может неправильно его понять, что эта картина может ранить ее или оттолкнуть, вызвала в нем приступ настоящего, животного страха. Он не мог допустить этого. Никогда.

С другой стороны зала, неподвижный, как скала, Ким Тхэк видел и сцену с леди Хан, и последующий, полный паники взгляд своего господина, устремленный на госпожу Ари. Уголки его губ подернулись едва заметным подобием улыбки.

«Он не просто желает. Он боится ее потерять. Теперь он уязвим по-настоящему. А значит, его решимость будет железной».

Ким Тхэк мысленно отметил, что леди Хан Со Рён и ее могущественный клан отныне стали не просто неудобством, а прямой угрозой, подлежащей нейтрализации. Война была объявлена, и он с готовностью вступал в нее на стороне своего господина.

Глава 47: Горечь на языке

Ари наблюдала. Сначала с легким любопытством, затем с нарастающим холодком внутри. Она видела, как молодая девушка порхает вокруг До Хёна, касается его руки, заглядывает в глаза. Видела, как та, притворно оступившись, вцепилась в его руку. И видела... что он не оттолкнул ее сразу.

«Он позволяет ей», — промелькнула первая, острая, как игла, мысль.

Ари видела, как лицо той девушки озарено обожанием и уверенностью в своем праве. Эта девушка принадлежала этому миру. Ее род, ее красота, ее дерзость — все было частью дворцовой игры, правилам которой Ари только училась.

И тогда внутри нее что-то сжалось. Сначала просто неприятное ощущение, будто проглотила что-то тяжелое и холодное. Потом это что-то начало расти, разливаясь по жилам ледяной горечью. Она попыталась отогнать это чувство, сосредоточившись на разговоре старших аптекарей о новых поставках женьшеня, но ее взгляд снова и снова непроизвольно возвращался к ним.

Он стоял неподвижно, его лицо было маской. Но он не уходил. И этот факт резал ее по живому.

Горечь на языке стала отчетливой, едкой, как пепел. Эта горечь была не метафорой. Она чувствовала ее на языке, как будто разжевала корень полыни. Ком подкатил к горлу, горячий и невыносимый. Ей вдруг стало трудно дышать, словно парадный ханбок сдавил не только грудь, но и легкие. Она сглотнула, пытаясь от нее избавиться, но тщетно. Тело отказывалось подчиняться разуму, реагируя на душевную рану физическим спазмом. И тогда пришло осознание, ясное и беспощадное, как удар ножом, от которого на мгновение потемнело в глазах.

«Ревность. Это же самая обыкновенная, дурацкая ревность».

Она мысленно рассмеялась над собой, но смех вышел горьким и беззвучным. Рита Соколова, мать двоих детей, пережившая развод и крушение всей жизни, ревнует корейского принца к юной аристократке. Абсурд. Комедия. И все же это не делало боль менее реальной.

«Боже, да я же это уже проходила, — с горьким прозрением подумала она. — С Дмитрием. Та же неуверенность, те же мучительные сравнения себя с другими женщинами, которые казались более подходящими, более «правильными» для него. Тот же самый яд, только в другой упаковке».

Самое унизительное было в том, что урок, казалось, не пошел впрок. Тогда, с Дмитрием, это была медленная, хроническая боль от недолюбленности. Здесь же — внезапный, острый приступ, как отравление. От этого было еще больнее: осознавать, что твое взрослое, много повидавшее сердце способно на такую же детскую, неконтролируемую реакцию.

И это делало ее боль вдвойне унизительной. Неужели она, вынесшая столько уроков, ничему не научилась? Неужели ее сердце, этот вечный простак, снова ведется на ту же удочку?

«Ну да, конечно. Кто я и кто она? — мысленно сказала она себе с той самой беспощадной прямотой, которую выработала за годы несчастливого брака. — Я — чужак. Бывшая служанка. Дочь опального рода. А она — цветок этого общества. Ее клан — опора трона. Их брак был бы стратегическим союзом. А что я могу предложить? Знание о том, как смешать шалфей и хризантему? Он называл мой ум ясностью. А что стоит этот ум против армий ее отца? Против золота ее приданого? Мои «цветущие руки» могут исцелить сыпь, но не смогут вылечить его репутацию от пятна связи со мной. Я — приятное развлечение. Она — разумное вложение».

Стыд присоединился к ревности, создавая гремучую, ядовитую смесь. Она чувствовала себя глупо. Наивной девочкой, которой подарили немного внимания, и она уже начала строить воздушные замки.

Самое ужасное было не в самой боли, а в том, что она выставила себя дурой. Перед ним. Перед самой собой. Она, опытная женщина, позволила втянуть себя в эту игру с заведомо проигрышным финалом.

«Он, наверное, все это время просто забавлялся, — пронеслось в голове со жгучим стыдом. — Смотрел, как провинциальная простушка краснеет от его внимания. А теперь, когда появилась настоящая леди, он с облегчением вернулся в свой мир».

Мысль о том, что его нежность была лишь снисхождением, а его интерес — любопытством к диковинке, была мучительнее, чем прямая обида.

«Надо перестать. Перестать строить ему глазки, вздыхать при встрече. Что я вообще себе позволяла? На что рассчитывала? Запудрила мальчику мозги своими травами и несчастными глазами, а теперь удивляюсь, что он не может отказать знатной невесте?»

Она резко отвернулась, больше не в силах смотреть на эту сцену. Ее пальцы с такой силой сжали шелковую сумку со снадобьями, что костяшки побелели. Она чувствовала, как горит лицо, и надеялась, что никто не заметит ее смятения.

В этот момент к ней снова обратился молодой аптекарь. Его звали Ыйчжин. Недавно прибывший из провинции, племянник одного из старших лекарей, он был полон энтузиазма и с нескрываемым восхищением относился к знаниям Ари.

— Госпожа Хан Ари, — обратился он, слегка поклонившись. — Я слышал, вы использовали корень горечавки в смеси от несварения вместо более дорогого импортного ревеня. Это блестяще! Не могли бы вы объяснить принцип?

Обычно его интерес радовал бы ее. Но сейчас она ухватилась за его вопрос как утопающий за соломинку. Любая отвлеченная беседа была спасением.

— Конечно, — ее голос прозвучал чуть хрипло, и она прочистила горло. — Дело в концентрации горечи. Она стимулирует...

Она углубилась в объяснения, говоря быстро и подробно, заставляя свой мозг работать только на этом. Она чувствовала на себе взгляд Ыйчжина — живой, заинтересованный, чистый. И это было проще. Гораздо проще, чем встречаться глазами с До Хёном, в чьем взгляде она боялась сейчас увидеть равнодушие или, что хуже, жалость.

Она говорила о горечавке, и ирония ситуации была настолько горькой, что ей снова захотелось смеяться. Вот она, настоящая горечь — не в корне, а в душе. И никакое снадобье от нее не поможет. Она вдохнула полной грудью, изображая увлеченность, и ее голос зазвучал увереннее. Она была актрисой, играющей роль компетентного специалиста, в то время как внутри нее была лишь маленькая, униженная девочка.