Натали Карамель – Шёлковый переплёт (Шёлковый путь) (страница 41)

— Твои объяснения… не похожи на то, что пишут в свитках, — осторожно заметил До Хён.

Ари вдруг спохватилась. Энтузиазм сменился легкой паникой. Она отвела взгляд, снова став скромной помощницей аптекаря.

— Простите, Ваша Светлость. Я, наверное, говорю ересь. Просто… это так работает. Насколько я могу это видеть.

— Нет, — возразил он твердо, заставляя ее снова поднять на него глаза. — Это не ересь. Это… ясность. Продолжай.

В этом слове «продолжай» было больше, чем просто разрешение. В нем было признание. Признание ее права мыслить иначе. Признание ценности ее ума не только как инструмента, но и как частицы ее самой.

Для Ари, чей интеллект годами был не то что невостребован — он был невидим в браке с Дмитрием, — это было равносильно признанию в любви. Возможно, даже более ценным.

«Дмитрий, — мелькнуло в голове с горькой иронией, — если бы я начала так говорить с ним о кремах, он бы в лучшем случае просто перевел тему на футбол».

На мгновение ее мысленному взору явился не Дмитрий, а ее старший сын, Тема. Он стоял на пороге ванной, наблюдая, как она колдует над своей очередной «алхимической» смесью из масел и трав, купленных в аптеке.

«Мама, а почему от мятной пасты во рту холодно? Это же не лед», — спросил он как-то, с детской непосредственностью вкапываясь в суть вещей.

И она, улыбаясь, пыталась объяснить ему про ментол и рецепторы, и его глаза загорались таким же пониманием, какое сейчас она видела в глазах До Хёна. Та же цепочка: вопрос — логичное объяснение — восторг от того, что мир подчиняется законам.

Острая, сладкая и горькая одновременно боль пронзила ее. Тема унаследовал ее пытливый ум. И она не сможет быть рядом, чтобы отвечать на его вопросы, чтобы направлять этот ум. Кто-то другой, может быть, будет называть его любопытство ересью или глупостью. Эта мысль была мучительнее тоски.

А этот человек, принц, один из самых могущественных людей королевства, слушал ее так внимательно, будто от ее слов зависела судьба государства. И в каком-то смысле, возможно, так оно и было.

Они еще долго говорили. Вернее, говорила в основном она, а он слушал, задавая наводящие вопросы, заставляя ее углубляться в детали. Она рассказывала о противовоспалительных свойствах шалфея, объясняя это как «умение тела тушить внутренний пожар», о том, как имбирь «разжигает внутренний огонь», улучшая кровообращение.

Для него это был новый вид магии. Не магия заклинаний и ритуалов, а магия понимания. И она была куда могущественнее, потому что была реальной и доступной только ей одной.

Когда он наконец поднялся, чтобы уйти, в его голове не было привычного хаоса мыслей о заговорах и угрозах. Она была ясной и спокойной, наполненной странными и прекрасными образами натянутых струн, рассеивающегося тумана и внутренних пожаров. Он уносил с собой не только знания, но и новое, трепетное чувство — благоговение перед устройством мира, которое она ему приоткрыла.

— Спасибо, — сказал он на прощание, и в этом слове была благодарность не только за беседу, но и за тот глоток свежего, чистого воздуха, которым стал для него ее ум. — Ты… открываешь мне новый мир. Мир, где все имеет свою логику и красоту.

Ари осталась сидеть одна в свете лампы, глядя на закрытую дверь. Щеки ее горели, но на этот раз не от смущения, а от радости. Впервые за долгое время она могла быть собой. Не Ритой, скрывающей свою суть, и не Ари, играющей роль скромницы. Она могла делиться самым сокровенным — своим знанием, своим способом мышления. И он не просто принимал это — он ценил. Он видел в этом красоту.

И в этот миг она поняла, что их связь стала еще прочнее. Она больше не основывалась только на молчаливом понимании и сдерживаемом влечении. Теперь ее скрепляла прочная нить интеллектуального родства. Они стали союзниками не только в борьбе за выживание, но и в познании. Он ценил ее ум. А для женщины, чей разум долгое время был никому не нужен, это значило больше, чем любая страсть. Это значило, что ее любят не за что-то, а целиком, включая самую суть ее мыслящего «я».

Позже, когда лампы были уже погашены и Ари лежала в темноте, призрачное эхо ее же слов вернулось к ней, но в ином обличье. Она вдруг с абсолютной ясностью вспомнила статью в научно-популярном журнале, которую читала в очереди к стоматологу, за год до развода. В ней говорилось о ГАМК-рецепторах в мозге и о том, как апигенин в ромашке взаимодействует с ними, усиливая тормозные сигналы.

«Она как пальцы опытного музыканта, который слегка, очень бережно ослабляет натяжение этих струн».

Ее поэтическая метафора, рожденная от безысходности, оказалась поразительно точным, образным пересказом сухого научного факта. Два мира — магический и научный — на мгновение совпали, слились в единое понимание. И в этом слиянии не было противоречия. Была лишь красота истины, выраженная на двух разных языках. И она, Хан Ари, она же Рита Соколова, оказалась единственным в этом времени человеком, способным говорить на обоих. Это осознание было невероятно умиротворяющим. Ее прошлое и настоящее наконец перестали бороться, а вступили в диалог. И мостом между ними стал пытливый ум принца, который просто спросил: «Почему?»

Глава 42: Шутка, перевернувшая мир

Их совместные «инспекции» постепенно расширяли границы. Теперь под предлогом проверки безопасности До Хён появлялся не только в библиотеке или аптекарских покоях, но и в других местах, куда его должность обязывала наведываться. В тот день это были главные дворцовые кухни — шумное, душное царство пара, ароматов и кипящих котлов.

Ари следовала за ним, стараясь не отставать, в то время как Сохи робко жалась к ней, широкими глазами впитывая непривычное зрелище. Ким Тхэк, как всегда, был их тенью, его бесстрастный взгляд скользил по полкам с припасами, отмечая малейшие несоответствия.

Повара и слуги замирали в почтительных поклонах, едва завидев темный ханбок принца. Воздух был густым и влажным, пахнувшим бульоном, специями и дымом. До Хён двигался неторопливо, задавая короткие вопросы о запасах зерна, качестве соли и свежести мяса. Все было чинно, официально и скучно предсказуемо.

Главный повар, пышущий гордостью, с церемониальным видом преподнес им особый деликатес — большую фарфоровую миску, доверху наполненную живыми, извивающимися вьюнами. Существа, похожие на мелких угрей, метались в прозрачной воде, сверкая серебристыми боками.

— К сегодняшнему ужину Его Величества, Ваша Светлость, — почтительно промолвил повар. — Самые свежие, только что доставлены из горной речки.

Все замерли в ожидании одобрения принца. Ари смотрела на это зрелище с отстраненным научным интересом. В ее прошлой жизни она бы, возможно, содрогнулась. Но сейчас, после всего пережитого, вид готовящихся к смерти существ вызывал лишь странную, горькую иронию. Вся ее жизнь здесь была одним большим «вьюном в миске» — попыткой выжить в чужой, враждебной среде.

«Мы все здесь — вьюны, — промелькнуло у нее в голове. — Мечемся в своих стеклянных мисках протокола и иерархии, делая вид, что от нас что-то зависит».

Ирония была настолько горькой и точной, что требовала выхода. И в этот миг она посмотрела на напряженную спину До Хёна и подумала: «А он-то кто? Самый большой вьюн в самой большой миске». И эта мысль показалась ей до смешного правдивой.

Мысль пришла спонтанно, рожденная усталостью, стрессом и тем чувством свободы, которое дарили ей эти прогулки с ним. Прежде чем разум успел ее остановить, слова уже сорвались с губ. Она сказала это абсолютно невозмутимым, почти задумчивым тоном, глядя на извивающихся созданий:

— Выглядит так, будто они еще не поняли, что игра окончена. — Она сделала небольшую паузу, давая словам просочиться в сознание окружающих. — Может, предложить им карты для утешения? Чтобы скрасить последние моменты.

Сначала наступила гробовая тишина. Повар побледнел, как полотно, решив, что его деликатес оскорбил высокую гостью. Придворные, сопровождавшие До Хёна, застыли с каменными лицами, не веря своим ушам. Служанка осмелилась шутить? И над едой, предназначенной для Императора? Это было неслыханно. Ким Тхэк не шелохнулся, но его взгляд стал острее.

Ари почувствовала, как по спине пробежал ледяной пот. «Господи, что я наделала? Я перешла все границы. Сейчас он…»

Она рискнула взглянуть на До Хёна. Он смотрел на нее, и на его лице читалось не гнев, а полное, абсолютное изумление. Его брови поползли вверх, губы дрогнули. Он, казалось, переваривал ее слова, переводя их с языка абсурда на язык реальности.

Сначала он издал сдавленный звук, похожий на попытку сдержать кашель. Плечи его задрожали. Затем этот звук вырвался наружу — короткий, хриплый взрыв смеха. Сдержать его было невозможно. Голова До Хёна запрокинулась, и по всей кухне, оглушительно, громогласно прокатился его смех. Настоящий, громовой, грудной хохот, от которого, казалось, задрожали медные котлы на стенах.

Это был не тот сдержанный смешок, что она слышала раньше. Это был смех человека, которого по-настоящему, до слез, разобрало. Он смеялся так, как не смеялся, возможно, с детства. Звук был настолько непривычным и мощным, что все присутствующие онемели еще сильнее, глядя на принца, будто на призрака.