Натали Карамель – Шелковый переплет (страница 5)

— Привезу, солнышко, обязательно, — пообещала она, целуя его в щеку и чувствуя соленый вкус его детских слез.

Он вжался в нее всем телом, как когда-то в три часа ночи, во время колик, и так же, как тогда, ей пришлось мягко, но настойчиво оторвать его от себя, чтобы сделать следующий шаг.

Она взяла свою скромную сумку и направилась к паспортному контролю. Последняя тень сомнения накрыла ее волной тошнотворной слабости. Она обернулась. Сыновья махали ей. Артем — сдержанно, как взрослый, Егор — исступленно, двумя руками. Дмитрий стоял сзади, и его лицо было странным, почти потерянным. Он помахал ей рукой, и в этом жесте было что-то горькое и прощальное.

«А правильно ли я делаю? — пронеслось в голове, как навязчивый импульс. — Бросить все, убежать одной... Дети, работа... Это же так страшно, так эгоистично. Я сбегаю. Я плохая мать».

Ноги стали ватными, и ей показалось, что сейчас она рухнет здесь, на стерильный, сияющий пол, и ее вынесут обратно, к ним, в ее старую, надежную клетку.

Старый, выученный наизусть маршрут вины пролегал прямо к ее сердцу. Она почти физически ощущала его, как протоптанную тропинку в нейронных сетях, по которой ее мысли неслись к привычному обрыву самобичевания. Но сейчас по краям этой тропы уже пробивалась молодая, зеленая поросль нового понимания. «Нет, — шепнул изнутри новый, тихий, но твердый голос. — Хорошая мать показывает пример счастья, а не мученичества».

Она снова поймала взгляд Артема. Он смотрел на нее не как на мать-дезертира, а как на человека, наконец-то отправившегося в долгожданную экспедицию. И этот взгляд, полный веры и поддержки, придал ей сил. Она сделала глубокий вдох и шагнула к офицеру.

Она прошла контроль, в ее паспорт шлепнули штамп. Точка невозврата была пройдена. Теперь она была просто пассажиром, номером в системе, человеком без прошлого, летящим в будущее.

В салоне самолета она пристроилась у иллюминатора. Сердце все еще бешено колотилось, но теперь в его стуке был не только страх, но и предвкушение. Стюардесса объявила по-английски и по-корейски подготовку к взлету. Двигатели с нарастающим ревом набрали обороты, и огромная, неумолимая сила прижала ее к креслу.

Эта сила была похожа на руку, толкающую ее в спину. Не грубо, а решительно. Та самая рука, которой не хватало все эти годы, чтобы подтолкнуть ее к порогу.

Это была не просто физическая сила. Это была сила выбора, сила, разрывающая оковы. Перегрузка вжимала ее в кресло, и это было похоже на то, как будто невидимый великан прижимал ее к груди, не позволяя вернуться назад, заставляя принять этот выбор. И она позволила. Расслабилась и отдалась этой силе, как когда-то отдавалась течению реки в детстве, понимая, что оно вынесет ее к новому, незнакомому берегу.

Она смотрела в круглое окошко на удаляющуюся землю, на серые панельки своей прошлой жизни, на крошечные машины, и вдруг осознала с кристальной, почти болезненной ясностью: «Там, впереди — неизвестность. Но позади — гарантированное несчастье. Я выбираю неизвестность».

Самолет плавно оторвался от взлетной полосы и пошел в набор высоты, уходя в низкую облачность. Москва, ее боль, ее рутина, ее несчастье — все скрылось из виду, растворилось в белой, безразличной пелене.

Самолет тряхнуло. Он вошел в облака, и на несколько минут иллюминатор погрузился в абсолютную, непроглядную белую мглу. Ни неба, ни земли. Только гул двигателей и эта слепая пелена.

«Вот и я», — подумала Рита. — «Ни там, ни здесь. Между жизнями».

Она закрыла глаза, и в этой белизне под веками не было ни мыслей, ни образов. Было только ощущение паузы. Великой, вселенской паузы, данной лично ей.

В этой белой мгле не было ничего. Ни времени, ни пространства. Это была та самая точка ноль, чистый лист между главами. Здесь можно было отдышаться. Здесь можно было просто быть никем — ни женой, ни матерью, ни сотрудником аптеки, а просто живым существом, летящим в никуда.

Самолет резко вырвался наверх, в ослепительную, бездонную синеву. Солнце залило салон таким ярким светом, что у нее заломило глаза. Внизу, как ватное одеяло, лежали облака. А где-то глубоко под ними, под этой белой пеленой, осталась вся ее прошлая жизнь.

Контраст был настолько резким, что вырвал у нее короткий, беззвучный вздох. Из серой, давящей реальности — в безграничную, ослепительную свободу. Из тумана — в ясность.

Рита закрыла глаза, прислонившись лбом к прохладному стеклу иллюминатора. И по ее лицу, впервые за долгие-долгие годы, медленно скатилась не горькая слеза отчаяния или жалости к себе, а теплая, тихая, очищающая слеза облегчения. Она смахнула ее и улыбнулась. Улыбнулась своему отражению в стекле иллюминатора. Впервые она улыбалась себе не с одобрения, не для кого-то, а просто потому, что ей этого хотелось. Это было странное, непривычное, но бесконечно дорогое чувство — спонтанная, ничем не обусловленная радость бытия.

Уголки ее губ, которые «провисли, отслужив свой срок», теперь сами, без всякого усилия, потянулись вверх. Это было маленькое, почти незаметное чудо, самое главное чудо в ее жизни.

Она не сбегала. Она возвращалась к себе. И самолет был ее транспортным средством не в другую страну, а в собственную, забытую душу.

Глава 6: Первые впечатления. Немой восторг

Дверь из зоны прилета распахнулась, и ее ударила в лицо волна влажного, теплого воздуха, густого и обволакивающего, словно парное молоко. После стерильной прохлады кондиционированного аэропорта это было как погружение в жидкую, дышащую атмосферу другой планеты.

Он был полон незнакомых запахов — сладковато-пряного, обжигающего и какого-то кисло-сладкого одновременно. Так пахла другая жизнь. Ее кожа, привыкшая к сухому московскому воздуху, мгновенно отозвалась легкой испариной, будто все поры раскрылись, чтобы впитать эту новизну.

Ее группа, несколько женщин и пара мужчин ее возраста, с робостью и любопытством столпилась вокруг гида с табличкой «Сеул 40+». Рита машинально окинула их взглядом, тем же автоматическим, что и в родительском комитете или в очереди в поликлинике.

Рядом стояла высокая, худая женщина с идеально уложенной седой стрижкой и дорогой фототехникой на шее — «профессионал». Две другие, похожие на сестер-близнецов в одинаковых удобных тапочках и с сумками-тележками, о чем-то оживленно шептались — «коллектив». Мужчина в заломленной бейсболке и новеньких, купленных явно «к поездке», треккинговых ботинках, нервно проверял карту на телефоне — «одиночка».

И она. Рита. Пока еще — «никто». Она намеренно отстала, давая себе несколько секунд просто постоять и вдохнуть. Она сознательно отстала, давая себе несколько секунд просто постоять и вдохнуть, отодвинуться от этого микросоциума, который уже пытался на нее давить.

Контрасты обрушились на нее, смывая остатки московской апатии. Первое, что она услышала – это звуки. Не грохот и ругань, а мелодичный, почти инопланетный щебет. Нежные, как капель, сигналы светофоров. Стремительная, отрывистая корейская речь, похожая на стрекот цикад. И откуда-то из глубины улицы — незнакомая музыка, где электронные биты сливались с печальным звуком традиционной флейты.

Воздух был густым коктейлем. Пряный, обжигающий дух ттокпокки, сладковатый запах хоттока с уличной тележки, насыщенная горчинка кофе из бесчисленных кофеен и подводный, глубокий поток — имбирь, чеснок, ферментированная соя. Никаких следов подъездной сырости, столовской пищи и привычного одеколона Дмитрия.

Она вдыхала полной грудью, и каждый новый аромат был как удар по старой, затхлой памяти. Он вытеснял ее, заполнял легкие и мозг новой информацией, на которую не было готового ответа, и это было восхитительно.

Она ловила себя на том, что пытается разложить этот воздух на знакомые составляющие — вот это похоже на корицу, а это — на жареный лук. Но ничего не выходило. Это был принципиально новый, неразложимый на элементы вкус свободы.

Глаза разбегались. Стеклянные небоскребы, упирающиеся в небо, с гигантскими неоновыми иероглифами, соседствовали с низкими, почти игрушечными домами с изогнутыми черепичными крышами. Повсюду — безупречная, почти стерильная чистота.

И люди... Они были одеты с такой тщательностью, будто каждый день выходили на подиум. Даже пожилые женщины в ярких кофточках и с безупречными стрижками выглядели как с обложки журнала.

Рита невольно посмотрела на свое отражение в стеклянной стене — простая футболка, поношенные джинсы, сумка через плечо. И, странное дело, здесь, в этой толпе, ее «несоответствие» не вызывало стыда, а ощущалось как естественная камуфляжная окраска туриста. Она была частью пейзажа, но не его оценивающей частью.

Рита поймала на себе быстрый, заинтересованный взгляд мужчины в деловом костюме, и по ее щекам разлилась краска. Неловкость и… давно забытый проблеск чего-то, что когда-то было уверенностью в своей привлекательности.

«Никто меня здесь не знает. Никто не ждет, что я буду готовить ужин, стирать или проверять уроки. Я — просто невидимка. Призрак, который может просто смотреть, слушать и чувствовать. Какая же это роскошь — быть невидимкой!

Я могу смотреть на небоскребы и не думать о том, сколько стоит квадратный метр. Я могу слушать музыку и не гадать, не мешаю ли Диме смотреть футбол.