Натали Карамель – Шелковый переплет (страница 28)

Он наблюдал не только за ее руками, но и за выражением ее лица, за легкой улыбкой, трогавшей ее губы, когда она вдыхала аромат лаванды. Эта увлеченность, эта полная самоотдача делу завораживала его сильнее любой придворной уловки.

— Цветки ромашки, — ее голос, тихий, но твердый, разрезал тишину. Она растирала в ступке желто-белые соцветия. — Они не лечат. Они успокаивают. Как тихая беседа с мудрым другом.

Потом ее пальцы взяли темный, узловатый корешок.

— Корень валерианы. Сила, что принуждает ко сну. Но здесь важна мера. Слишком много — и сон будет тяжелым, как каменные оковы. Слишком мало — и тревога пересилит. Нужно найти ту самую грань.

Она отмерила крошечную, почти невесомую порцию. Затем добавила высушенные фиолетовые веточки.

— Лаванда. Ее аромат — не снотворное. Это колыбель для души. Он прогоняет дурные мысли, возвращая ощущение безопасности, которого его Величество, должно быть, лишен много лет.

До Хён молчал, впитывая ее слова. Это не была магия. Это была наука. Странная, интуитивная, но наука. И это поражало его больше всего.

— Откуда ты это знаешь? — наконец сорвался у него вопрос, выдав его предельное любопытство. — Эти… пропорции? Дочерей аристократов учат вышивать и слагать стихи, а не варить зелья с хирургической точностью.

Он, Ким До Хён, чья воля была законом для сотен людей, вдруг ощутил себя на краю неизвестности, и его проводником в этом новом мире была она. И это одновременно пугало и пьянило. Разум твердил: «Она инструмент. Не более». Но какая-то более глубокая, дремавшая до сей поры часть его натуры настаивала: «Она — ответ на вопрос, который ты еще не успел задать».

Ари на мгновение замерла, ее пальцы застыли над ступкой. Она не подняла на него глаз, словно боялась, что в них он прочтет невозможную правду.

— Раньше… — она произнесла это так тихо, что он едва расслышал, и голос ее звучал отрешенно, будто она смотрела в другое время, в другой мир, — у меня был сад. И книги. Много книг. И… много бессонных ночей, чтобы все проверить. — Она снова принялась за работу, ее движения вновь обрели уверенность. — Я училась на практике. Слушала, что говорят растения.

Ее слова прозвучали как поэтическая метафора. Но для До Хёна, чья профессия — слышать недосказанное, они прозвучали как ключ к величайшей тайне. Он смотрел на ее склоненную головку, на тонкую шею, на нежные, но уверенные пальцы, и чувствовал, как жгучий интерес переплетается с чем-то иным, глубоким и тревожным. Она была как манускрипт, написанный на неизвестном языке, и он, знаток всех шифров, жаждал его прочесть, жаждал понять каждую загадку, что таилась в глубине ее глаз.

Наконец все было готово. В маленьком глиняном кувшине дымился теплый, золотистый отвар, пахнущий медом, цветами и чем-то глубоко земляным, укорененным. Ари протянула ему кувшин, а затем маленькую льняную подушечку, набитую теми же травами.

— Отвар нужно выпить теплым. А это — саше. Положите его у изголовья. Аромат будет беречь сон.

Вот он. Момент истины. Судьба брата, его собственная судьба и судьба этой девушки теперь заключались в этом простом глиняном сосуде.

До Хён взял кувшин. Его пальцы, привыкшие сжимать рукоять меча, на секунду коснулись ее тонких, изящных пальцев, все еще обвивавших теплую глину.

Мимолетное прикосновение. Тихий электрический разряд, прошедший по его руке до самого сердца, заставил его на мгновение замереть. Он почувствовал, как по его щекам разливается предательский жар. Он поднял взгляд и встретился с ее глазами. В них не было страха. Была решимость. И та самая тихая сила, что заставила его поверить в нее там, в саду. И в их глубине он увидел ответное трепетное волнение, смущение и ту самую незримую нить, что теперь намертво связывала их судьбы.

— Я доверяю тебе, Хан Ари, — произнес он, и каждое слово было выверено и наполнено сталью его воли. — Что бы ни случилось, я возьму ответственность на себя. Жди здесь.

Он не сказал «спасибо». Это было бы мелко и неуместно. Он дал ей величайшую из валют в этом мире — свое доверие и свое слово защиты.

Развернувшись, он вышел. Дверь закрылась, и Ари осталась одна в тишине его кабинета. Ее сердце билось в ритме, который она забыла за годы брака с Дмитрием, — в ритме страха, надежды и чего-то еще, трепетного и нового, что робко прорастало сквозь толщу страха, пробивая ледяную корку отчаяния, что сковала дворец. Ее пальцы сами потянулись к тому месту, где его кожа коснулась ее, и она смущенно опустила руку, чувствуя, как по лицу разливается краска.

«Что со мной? — в смятении подумала она. — Я ведь взрослая женщина, мать двоих детей. Мне должно быть... не до этого». Но тут же ее мысли запутались. А сколько ей на самом деле? Тридцать восемь лет Маргарите Соколовой или... сколько-то лет Хан Ари? Восемнадцать?

Голос Риты, уставшей от жизни женщины, скептически спрашивал: «Неужели ты поддаешься на обаяние этого мальчишки?» А тело Хан Ари, юной и не знавшей любви, отвечало трепетным, огненным эхом: «Это не мальчишка. Это мужчина. И он смотрит на тебя так, как не смотрел никто и никогда».

Ее душа, прожившая целую жизнь, вдруг откликалась на прикосновение молодого мужчины с такой девичьей робостью, что ей становилось и смешно, и стыдно, и безумно тревожно. Она была одновременно мудрой матерью и смущенной девушкой, и это столкновение внутри одного тела сводило ее с ума.

Она обвела взглядом комнату — его мир, его крепость из свитков и стали. И теперь здесь, в тишине, осталась не только частица ее труда, но и частица ее смятенной души.

Судьба бросила кости. Дверь в большую игру была теперь приоткрыта. Оставалось ждать, что принесет рассвет.

Глава 31: Ночь тревоги и надежды

Воздух в покоях императора был густым, словно пропитанным свинцом. Его не спасали ни ароматные палочки сандала, ни чаши с сушеными апельсиновыми корками — он вязко цеплялся за одежду, за стены, за сознание. Единственным источником света были несколько масляных ламп, чьи язычки пламени трепетали и метались, отбрасывая на стены гигантские, искаженные тени. В центре этого тревожного полумрака, на просторном ложе, метался Ли Хён.

Он не был грозным Сыном Неба. Он был тенью самого себя. Его лицо, обычно полное уверенной силы, осунулось и покрылось неживой бледностью. Темные, глубокие впадины под глазами казались фиолетовыми пятнами на фоне бледной кожи. Его пальцы, привыкшие сжимать нефритовую печать, теперь беспомощно и нервно теребили шелк простыней, завязывая и развязывая одни и те же узлы. Взгляд, всегда такой острый и оценивающий, теперь блуждал, не находя покоя, выхватывая из теней мнимых предателей.

— Слышишь? — его голос был хриплым шепотом, обращенным в пустоту. — Шаги. За дверью. Они ждут, когда я закрою глаза… чтобы войти. Они шепчутся. Все они шепчутся...

До Хён стоял на коленях у ложа, его поза была безупречно почтительной, но на лице — ни тени подобострастия. Лишь глубокая, выстраданная тревога. В руках он сжимал небольшой глиняный кувшин, от которого исходил слабый, обнадеживающий теплый аромат. Этот простой кувшин весил в его руках как целая гора. В нем была не просто жидкость — в нем была судьба брата, его собственная честь и жизнь той, что осталась ждать в его кабинете. Жизнь, которую он, циничный стратег, поставил на кон, поддавшись порыву, похожему на безумие.

— Ваше Величество, — тихо, но четко произнес он. — Брат. Тебе нужно выпить это.

Император резко повернул к нему голову, взгляд его был мутным, невидящим.

— Очередной яд? — в его голосе прозвучала горькая, уставшая насмешка. — Твой лекарь Пак уже пытался. Его зелья… они не усыпляют, они оглушают. Я просыпаюсь более разбитым, чем до этого. Как будто меня всю ночь молотком по наковальне били.

Сердце До Хёна сжалось. Он видел не правителя, а загнанного в угол зверя, из последних сил отбивающегося от собственных фантомов.

— Служанка? — он медленно приподнялся, и в его запавших глазах вспыхнула искра чего-то, похожего на азарт, смешанный с безумием. — Ты, мой брат, мой щит, несешь мне снадобье из рук служанки? Ты в своем уме?

И тогда До Хён произнес слова, которые шли не от разума, а из самой глубины души, из того потаенного места, где хранилась его настоящая, не принадлежащая двору сущность.

— Я доверяю ей, — прозвучало тихо, но с такой абсолютной, несокрушимой уверенностью, что даже тени на стенах, казалось, замерли. — Больше, чем лекарям. Больше, чем сановникам. Я видел, как она работает. Это не колдовство и не знахарство. Это... знание. И я доверяю ей своей жизнью. И твоей.

Он не анализировал, почему сказал это. Это была просто правда, кристально чистая и ясная, как тот утренний воздух в саду, когда он впервые попросил ее о помощи.

Ли Хён смотрел на него долгим, пронизывающим взглядом. В его помутневшем сознании еще теплилась одна незыблемая точка опоры — брат. Тот, кто никогда не предавал. Он слабо, почти незаметно кивнул.

— Дай.

Его пальцы дрожали, когда он взял кувшин. Он с опаской поднес его к губам, ожидая знакомой горечи или одурманивающей сладости. Но вместо этого его обволок мягкий, теплый, травяной вкус с медовыми нотами. Он не был неприятным. Он был… умиротворяющим. Словно глоток тихого летнего вечера. Никакой химической горечи, никакого привкуса металла или полыни. Только тепло и странное, почти забытое чувство безопасности.