Натали Карамель – Клятва маркиза (страница 34)

— Ранен? – коротко бросил Тибаль, прикрывая меня собой.

— Пустяк, – сквозь зубы процедил я, чувствуя, как по руке течет теплая струйка крови.

Бой стих так же быстро, как и начался. Увидев, что их предводитель повержен, а солдаты бьются с яростью обреченных, мародеры бросились бежать, унося награбленное.

Я стоял, дыша прерывисто, зажимая рану платком. Боль была неприятной, но терпимой. Больше всего болела душа. От предательства. От напрасной крови. От понимания, что путь к миру будет долгим и кровавым.

Тибаль помог мне сесть на коня.

— Ну что, братец, – хрипел он, отирая кровь с лица. – Принял боевое крещение по-настоящему. Добро пожаловать в Сен-Доминго.

Мы медленно двинулись назад. Я смотрел на горящую усадьбу, на трупы, на испуганные лица тех, кого мы спасли. Я успокоил одну бурю, но породил ли я тем самым новую, еще более страшную?

Боль в руке была лишь физическим отголоском той, куда более глубокой раны, что зияла теперь в моей уверенности. Я дал им слово. И это слово уже стоило крови. Моей и чужой.

Глава 40. Тихая гавань

Полгода.

Невероятно, но прошло уже полгода с того дня, как я впервые ступил на эту опаленную солнцем землю, пахнущую хаосом и отчаянием. Полгода каторжного труда, бессонных ночей, трудных решений и мелких, но таких важных побед.

Сейчас, окидывая взглядом с балкона своей резиденции улицы Порт-о-Пренса, я с трудом узнавал тот город, в который въехал тогда. Мостовые были расчищены и подметены. На рынке шла бойкая, но упорядоченная торговля, а не грабеж. Из порта регулярно отходили корабли, везя во Францию сахар, кофе, индиго – не разворованные, а учтенные и обложенные справедливым налогом, который шел не в карманы плантаторов, а в казну колонии. На эти деньги мы чинили дороги, строили новую больницу, укрепляли форты.

Людовик, к моему удивлению и огромной благодарности, оказался мудрым правителем. Он не сыпал золотом, но внимательно изучал мои отчеты и высылал ровно столько, сколько было необходимо – на конкретные цели: на жалование солдатам, на закупку инструментов, на зерно для самых бедствующих плантаций. Его поддержка была не щедрой, но разумной, и она дала мне возможность действовать.

Власть… я научился ее чувствовать. Не как груз привилегий, а как тяжелый, но точный инструмент. Мои приказы больше не обсуждались с усмешкой. Имя де Сен-Клу произносили с уважением, а иногда и со страхом. Я научился быть жестким с теми, кто этого заслуживал, – несколько показательных судов над самыми жадными управителями и контрабандистами быстро охладили пыл многих. И справедливым с теми, кто честно трудился. Созданный мной совет из выборных представителей – рабов и свободных цветных – теперь регулярно собирался, и их голос имел вес. Это была не тирания. Это была разумная, твердая власть, основанная на законе, пусть и суровом колониальном законе.

Тибаль стал моей правой рукой в военных делах. Из грубого солдата он превратился в настоящего командира, пусть и такого же бесцеремонного и прямого. Гарнизон был укреплен, дисциплина наведена, а патрули теперь обходили даже самые дальние уголки нашей территории. Мы с ним по-прежнему были братьями, и вечером за кружкой доброго эля часто вспоминали наши первые, самые темные дни здесь.

Но главным моим открытием, моей опорой и… моим тихим чудом стала Аделина.

Она была везде. Не в навязчивом смысле, а в самом лучшем. Она не просто вела мое хозяйство – она стала моим неофициальным секретарем. Ее тонкий, аккуратный почерк заполнял учетные книги, ее ясный ум помогал мне систематизировать отчеты для Версаля. Она помнила все цифры, все имена, все данные. Ко мне приходили с проблемами, а она, склонившись над бумагами в углу кабинета, могла мягко подсказать: «Месье де Сен-Клу, по этому вопросу мы получали прошение от такого-то, оно лежит в папке за прошлый месяц».

И я… я прикипел к ней. Это была не та безумная, всепоглощающая страсть, что я когда-то испытывал к Елене. Та была ярким, ослепляющим пожаром юности. Это было нечто иное. Глубокое, теплое, спокойное чувство. Это было уважение к ее уму и силе духа. Восхищение ее добротой, которая не была слабостью. Нежность, которую вызывала ее хрупкость, скрывавшая стальную волю.

Я ловил себя на том, что ищу ее взгляд в конце тяжелого дня. Что мне становилось спокойнее, когда она была рядом, в своей скромной темной одежде, наполняя тишину дома легким шелестом страниц или запахом свежеиспеченного хлеба. Я начал бояться сделать ей больно неосторожным словом, резким тоном. Ее тихая улыбка стала для меня лучшей наградой.

Я понял. Понял совершенно четко. Я не хочу бурь и страстей. Их с лихвой хватает мне за стенами этого дома. Я хочу этой тихой гавани. Этого спокойного мира с ней. Хочу приходить домой не в пустые, холодные покои, а туда, где меня ждут. Где меня понимают. Где меня любят не за титул или должность, а просто за то, что я есть.

И я решился.

Вечером, закончив последний отчет, я не позвал ее обсудить дела. Я просто посмотрел на нее, сидевшую у камина с шитьем.

— Аделина, — сказал я, и мой голос прозвучал тише обычного.

Она подняла на меня свои огромные, ясные глаза.

— Да, месье де Сен-Клу?

— Я… я написал сегодня письмо своим родителям в Париж, — произнес я, чувствуя, как странно громко бьется сердце. — Я пригласил их приехать сюда. Когда они будут здесь… я хотел бы представить им вас. Не как свою экономку. А как женщину, которую я прошу стать моей женой.

Она замерла. Игла выскользнула из ее пальцев и упала на пол. В ее глазах отразился шок, затем недоверие, потом – чистая, безудержная радость, которую она пыталась сдержать. Слезы брызнули из ее глаз, но это были слезы счастья. — Шарль… — прошептала она, впервые назвав меня по имени. — Вы уверены? Я… я ведь не знатна…

— Я уверен, — перебил я ее, подходя и беря ее дрожащие руки в свои. — Я уверен, что вы – мое счастье. И я сделаю все возможное, чтобы вы никогда об этом не пожалели.

Она не смогла говорить, лишь кивала, сжимая мои руки в ответ.

В ту ночь я засыпал с чувством, которого не знал давно – с полной, абсолютной уверенностью в завтрашнем дне. Я нашел не просто любовь. Я нашел свою тихую гавань. И я был готов ее защищать. Всегда.

Глава 41. Благословение и тревога

Корабль бросил якорь в бухте Порт-о-Пренса в один из тех ослепительных дней, когда солнце, кажется, выбеливает небо до белизны, а море сияет, как расплавленный сапфир. Я стоял на причале, сжимая в своей здоровой руке пальцы Аделины. Ее ладонь была прохладной и чуть влажной от волнения.

— Не бойтесь, — тихо сказал я ей. — Они вас полюбят. Я уверен.

Она лишь молча кивнула, сжимая мою руку в ответ, ее взгляд был прикован к спускающемуся с корабля трапу.

Первыми появились мои сестры – Мари, Софи и Анн-Луиз. Их яркие, шелковые платья казались нелепым, прекрасным цветком среди выгоревших на солнце красок порта. Они спускались, широко раскрыв глаза, озираясь и громко щебеча:

— Боже правый, Софи, посмотри на этих попугаев! Они совсем ручные!

— А запах! Это жасмин? Нет, что-то другое… О, а что это за фрукты несут? Никогда таких не видела!

— Мари, смотри, какая женщина! В платке и с корзиной на голове! Как она это делает?

Их восторженный щебет был внезапно перекрыт резким криком осла и грубым окриком носильщика на креольском наречии. Сестры на мгновение смолкли, прижимаясь друг к другу, словно стайка воробьев, увидевшая ястреба. Их глаза, привыкшие к сдержанным полутонам парижского осеннего неба, слепило не только солнце, но и буйство красок: ультрамарин моря, киноварь цветков фуксии, золото манго на лотках уличных торговцев.

За ними, с невозмутимым видом истинных аристократов, сходили отец и матушка. Отец опирался на трость, но держался прямо, его острый взгляд сразу же нашел меня и медленно, оценивающе скользнул по Аделине. Матушка, бледная от качки и волнения, уже протягивала ко мне руки.

— Шарль! Сын мой!

Я сделал шаг вперед, и она обняла меня, пахнущая дорогими парижскими духами и морской солью.

— Мама, отец… сестры. Добро пожаловать на Сен-Доминго.

Представление прошло лучше, чем я мог надеяться. Матушка, увидев скромное платье Аделины и ее искреннюю, лишенную жеманства учтивость, растаяла и обняла ее, как дочь. Сестры сразу же окружили ее, забрасывая вопросами о жизни на острове. Отец ограничился вежливым, но не холодным поклоном и комплиментом в адрес пирога, который Аделина испекла к их приезду.

Вечером, после ужина, когда женщины ушли обсуждать виды тканей на рынке, отец пригласил меня в кабинет – выкурить трубку и выпить коньяку.

— Ну, сын, – начал он, выпуская облако ароматного дыма. – Ты… преуспел. Город не узнать. Я ожидал худшего. Гораздо худшего.

— Здесь еще много работы, отец, – ответил я, с благодарностью принимая бокал. — Всегда много работы, для тех, кто хочет ее делать, – он помолчал, глядя на огонь в камине. – Девушка… Аделина. Она хорошая. Это видно. Скромная, умная, хозяйственная. Руки у нее трудолюбивые, а взгляд честный.

Я почувствовал прилив гордости.

— Она – моя опора, отец. Без нее я бы не справился.

Отец кивнул, его взгляд стал серьезнее.

— Именно это меня и беспокоит, Шарль. – Он повернулся ко мне. – Я вижу тебя счастливым. Спокойным. Уверенным. Но я не вижу в тебе… той огненной страсти, что готова горы свернуть ради возлюбленной. Той, что была у тебя когда-то. Ты смотришь на нее не как влюбленный юноша, а как… мудрый муж, нашедший себе прекрасную и надежную спутницу. Это так?