Натали Карамель – Клятва маркиза (страница 12)

Обратный путь был кошмаром. Пленных вели пешком. Я ехал на Громе, но меня шатало в седле. Я был мертвенно бледен. Руки тряслись так, что я едва держал поводья. В глазах стоял тот момент: дергающееся тело, алая кровь на воде. Тошнота подкатывала снова и снова.

«Держись, принц,» – прошипел Пьер, подъехав рядом. Его лицо было серьезным. «Ты… ты спас Жана. Молодец.»

Люк, проезжая мимо, коротко кивнул: «Меткий выстрел. Чистая работа.»

Жан молча протянул мне свою флягу с водой. В его каменных глазах читалось… понимание? И благодарность. «Спасибо, Шарль.»

Но похвалы не радовали. Они звучали как издевка. Я убил человека.

В форте нас встретили. Пленных отвели в каземат. Груз конфисковали. Нас провожали взглядами – уважительными, но Шарль их не видел. Он видел только кровь.

Тибаль подвел меня к нашей башне. Его лицо было темным, как грозовая туча. «Внутрь,» – приказал он коротко. Войдя, он запер дверь и повернулся ко мне.

«Что за чертовщина, Шарль?!» – его голос был тихим, но таким опасным, что я вздрогнул. – «Приказ был – наблюдать! Не стрелять! Ты мог попасть под ответный огонь! Тебя могли убить!»

Я попытался что-то сказать, оправдаться, но снова сглотнул ком тошноты, только покачав головой.

Тибаль шагнул ближе. Его глаза горели, но теперь я увидел в них не гнев, а… страх. Глубокий, животный страх. «Ты… – он сжал кулаки, голос вдруг сломался. – Ты для меня… как младший брат. Понимаешь? Как тот Луи… которого я не уберег.» Он отвернулся, резко сглотнув. «Не смей так больше! Не смей лезть под пули! Я не переживу, если…» Он не договорил. Просто тяжело дышал, глядя в каменную стену.

Потом обернулся. Взгляд стал жестче, командирским. «Ты герой сегодня. Спас Жана. Захват прошел благодаря твоей меткости. Но это не значит, что можно нарушать приказы! Отлежись. Приди в себя. И… запомни этот урок. Навсегда.»

Он вышел, хлопнув дверью. Я остался один в полумраке нашей каменной утробы. Гулко отдавались шаги товарищей – они ушли, наверное, в таверну или доложить коменданту. Мне было все равно.

Я скинул мундир, содрал с себя потную, пропахшую порохом и страхом рубаху. Упал на койку. Тело дрожало мелкой дрожью. Перед глазами – снова и снова – падающее тело, кровь, вода. Один выстрел. Одно нажатие на спуск. И я прервал чью-то жизнь. Навсегда. Остановил дыхание, сердцебиение, мысли. Обратил человека в холодное мясо. Даже если это был бандит. Даже если он целился в Жана. Это был человек.

Цена клятвы… оказалась неподъемной. Цена стать «мужчиной», стать «каменной стеной» для Елены… оплачивалась чужими жизнями. И моей… какой? Невинностью? Душой?

Я лежал, уставившись в сводчатый потолок. В голове гудело. Тело ныло. На душе была пустота, выжженная кислотой ужаса и осознания. Я убил. Этот факт вбивался в сознание, как гвоздь. Никакая похвала, никакая благодарность товарищей не могла заткнуть ту дыру, что образовалась внутри. Дыру, из которой сочилась кровь незнакомого человека и холодное понимание: мир уже никогда не будет прежним. Каменные стены форта сомкнулись вокруг меня, но самая прочная стена росла теперь внутри – стена из ужаса, вины и первого, горького знания о цене жизни и смерти.

Глава 12: Пробуждение и новый рассвет

Я проснулся не от звука. Не от шагов. От ощущения. Густого, теплого, незнакомого, как если бы в плотный кокон моих кошмаров вплелась нить живого тепла. Но это было не только тепло... Тело мое, изможденное вечерним ужасом и тошнотой, отозвалось на это присутствие странным, глубинным возбуждением. Пульсацией крови, не знавшей до сих пор такого напора. И еще... движением. Нежным, влажным, непостижимым и бесконечно интимным.

Я замер, не смея пошевельнуться, не смея открыть глаза, боясь разрушить это дикое, сладкое наваждение. Но это был не сон. Под грубым шерстяным покрывалом, поверх моей простой рубахи, скользило тепло незнакомого тела. Женского тела. Его дыхание, мягкое и ровное, касалось моей кожи, смешиваясь с моим собственным, сбивчивым от потрясения. А губы... ее губы... Они были там, внизу, лаская меня с такой сосредоточенной нежностью, что мир сузился до точки этого немыслимого контакта. Это было как падение в теплый, влажный огонь, который выжигал изнутри вчерашний ледяной пепел.

Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Я осторожно, будто боясь спугнуть райскую птицу, приоткрыл глаза. В тусклом свете предрассветных сумерек, пробивавшемся сквозь бойницу, я увидел ее. Девушку. Молодую. Красивую. Темные волосы рассыпались по моим бедрам, смуглая кожа лоснилась в полумраке. Черты лица... неуловимо напоминали Елену – может, овал, а может, что-то в изгибе брови?

Но это была не она. Совсем другая. Земная. Реальная. И она не спала. Ее темные глаза, как спелые сливы с золотистыми искорками, смотрели прямо на меня снизу вверх. В них не было стыда или покорности – лишь глубокая, сосредоточенная вовлеченность, почти благоговение перед тем, что она делала. Легкая улыбка тронула ее губы, чувствуя мой взгляд, и в ней было что-то невыразимо соблазнительное.

«Ты... кто ты?» – прошептал я, голос хриплый от недавних рыданий и этого нового, оглушающего ощущения. «Что... что ты делаешь?»

Она не остановилась. Ее движение стало чуть увереннее, чуть настойчивее, и я почувствовал, как все мое существо отзывается на эту ласку волной немого восторга. Потом она медленно поднялась, ее губы, влажные и теплые, оставили меня на мгновение в пустоте, от которой захватило дух. И тогда она улыбнулась шире. Без стеснения, с каким-то внутренним сиянием.

«Я? Подарок, солдат,» – ее голос был низким, бархатистым, как прикосновение ночи. «За твой храбрый поступок.»

«Подарок?!» – возмущение попыталось подняться во мне, но было тут же смыто новой волной ощущений, когда она легла рядом, всем теплом своего тела прижавшись ко мне. Я хотел отстраниться, потребовать объяснений... Но она не дала. Ее рука легла мне на щеку – нежно, но властно. А потом... потом ее губы нашли мои. Легко, вопросительно сначала. А потом...

Мир перевернулся. Не вчерашний мир крови и стали. А мой внутренний мир. Мир неведения. Мир мальчишеских фантазий, которые оказались бледной тенью реальности. Вчерашний холод, тошнота, ужас – все это испарилось, сгорело в одно мгновение под вспыхнувшим внутри пожаром. Ее прикосновения были как искры на сухой траве. Нежные, но неумолимые. Робость сменилась жадностью, незнание – древним, пробудившимся инстинктом. Каждое движение ее рук, скользящих по моей коже, каждое прикосновение губами к моей шее, груди, каждый вздох, смешивающийся с моим, открывал новую грань неведомого доселе блаженства.

Я учился. Учился языку ее тела, учился отвечать на ее ласки, учился чувствовать каждую дрожь, пробегавшую по ее коже под моими пальцами. Она направляла меня мягко, терпеливо, и я с изумлением обнаруживал, что мои неловкие прикосновения вызывали у нее тихие стоны удовольствия, а мои губы, исследующие ее шею, заставляли ее прижиматься ко мне сильнее. Это был танец откровения, в котором не нужны были слова, только шелест ткани (ее простой одежды, моей рубахи, сброшенной нами), прерывистое дыхание, нарастающий жар и ощущение падения... падения в бездну невероятного, ослепительного света, рожденного двумя телами.

Время потеряло смысл. Солнце поднялось, залило башню золотом, потом пошло на убыль. За дверью слышались шаги товарищей. Стук. Голос Пьера: «Эй, принц! Живой там?»

Я лишь глухо пробурчал что-то вроде: «Уйдите! Не мешайте!» – голос был чужим, хриплым от страсти и нового знания о себе. Я мог это. Я мог дарить и принимать такую нежность, такую ярость чувств.

Она была нежна и требовательна одновременно. Она вела, и я следовал, открывая для себя океан ощущений, о котором и не подозревал. Она смеялась тихо, счастливо, когда я что-то делал не так, и этот смех, как солнечный зайчик, лишь подстегивал меня искать новые способы вызвать его снова. Она шептала слова одобрения на чужом, но понятном языке вздохов и прикосновений, и я чувствовал, как ей это нравится, как она отдается этому полностью, как и я.

Только когда длинные тени начали тянуться по каменному полу, она наконец отстранилась. Улыбка ее была довольной, сияющей, усталой и счастливой. Как у кошки, слизавшей сливки. Она легко встала с моей койки, и тогда, в косых лучах заходящего солнца, я впервые увидел ее полностью. Не как дар или незнакомку, а как женщину.

Ее тело было изваянием из темного меда и теней – плавные изгибы плеч, упругая округлость груди, тонкая талия, бедра, несущие в себе отголосок только что пережитого нами обоими экстаза. Красота ее была простой, земной и в то же время невероятно соблазнительной. Не пошлой наготой, а откровением жизни, плоти, которая только что была источником нашего взаимного блаженства.

Она ловила мой восхищенный взгляд и улыбалась, не спеша, с достоинством, натягивая свою простую, но чистую одежду. Я смотрел на нее, ошеломленный, опустошенный и... наполненный до краев каким-то новым, теплым, животворящим светом. Я увидел ее. И себя в ее глазах.

«Ты... уходишь?» – спросил я глупо, чувствуя, как странно пусто и холодно стало без ее тепла, без ее присутствия.

Она кивнула, и в ее глазах мелькнула тень сожаления. «Надо. Хозяйка... ругаться будет, если задержусь.» Ее голос потерял бархатистую уверенность, став тише, почти жалобным. Она сделала шаг к двери, потом обернулась. Ее взгляд был теплым, глубоким, обещающим. Легко коснулась пальцем моих губ.