Натали Карамель – Битва за сердцееда: Версальский фронт (страница 25)

В тот же день дрожащими руками я написала короткое, отчаянное послание тете Элизе. Мари, чьи глаза уже давно стали понимающими и полными тревоги, сунула записку в складки своего платья и бесшумно растворилась в коридорах дворца.

Ответ пришел немедленно. Тетушка была вне себя от радости, но ее слова, даже на бумаге, дышали холодной паникой:

«Дивная новость! Благословенна! Но сердце мое разрывается от страха. Ситуация стала пороховой бочкой. Бежать. Надо бежать немедленно. Я обдумываю пути. Будь осторожна как никогда. Твоя жизнь — теперь две жизни».

Бежать. Легко сказать. Под бдительным оком герцога, который удвоил «заботу» обо мне, предвкушая свой триумф на балу. Каждый мой шаг отслеживался. Мои покои находились слишком высоко, чтобы прыгнуть из окна, а у единственной двери днем и ночью дежурили его люди.

Именно Мари, моя верная, находчивая Мари, придумала временное решение. Отчаянное и циничное.

— Мадам, — шепнула она однажды утром, застилая постель. — У вас должны быть… недомогания. Как у всех женщин. Понимаете? Регулярные. Чтобы ни у кого не возникло вопросов о вашем состоянии.

Она показала мне маленький пузырек, спрятанный в ее кармане. — Свиная кровь. Свежая. Я буду мазать простыни. Служанки уберут, пожалуются на неудобство и забудут. Это обыденно.

Гениально и унизительно. Я кивнула, с трудом сдерживая подступающие слезы благодарности и отвращения к этой жестокой игре. Так начался наш обман. Каждое утро я с ужасом ждала, что горничная заметит подвох, что в ее глазах мелькнет понимание. Но для них это было просто женской немощью, досадной помехой в рутине дворца.

У меня еще было время. Несколько месяцев. Но его было катастрофически мало. План созрел молниеносно. Бал. Это был мой единственный шанс. При всем дворе, перед королем, я должна буду изобразить внезапный приступ слабости, тоски по дому. Попросить у Его Величества разрешения удалиться в свои владения для поправки здоровья. Публично. Это был огромный риск, но риск меньший, чем остаться.

Это был отчаянный блеф. Публично попросить у короля разрешения уехать — значило нанести де Лоррену сокрушительное оскорбление. Но открыто перечить воле монарха? Такого даже всесильный герцог не мог себе позволить. Вся надежда была на каприз Людовика и на то, что моя «болезнь» вызовет у него не интерес, а легкую брезгливость, желание удалить неудобную деталь с глаз долой. Но одного каприза было мало. Мне нужен был заступник. Тот, чье слово для короля — закон.

Мадам де Ментенон. Она была моим единственным ключом. Ее набожность и прагматизм могли сработать на меня. Нужно было преподнести мой отъезд не как бегство, а как разумную и благочестивую меру. И у меня была приманка.

Я репетировала свою роль в уме, пока на меня натягивали корсет, который с каждым днем становился все более тесной тюрьмой. Я улыбалась герцогу, чувствуя, как меня тошнит от его одеколона. Я слушала его планы о нашем общем будущем, лаская пальцами скрытый под одеждой маленький, еще невидимый бугорок жизни.

Я выбрала момент, когда де Лоррен был занят с интендантом по поводу бала, и направилась в апартаменты мадам де Ментенон. В руках я несла изящную шкатулку.

— Мадам, — начала я, сделавшись чуть бледнее и придав голосу слабые, дрожащие нотки, — простите за беспокойство. Я пришла поблагодарить вас за вашу доброту и попросить совета. Версальский воздух, при всей его славе, оказался для моей, увы, хрупкой натуры слишком тяжелым. Я чувствую, как силы покидают меня, и томлюсь по родному воздуху Домена.

Она смотрела на меня с привычной проницательной холодностью. Я открыла шкатулку, где на бархате лежали несколько уникальных флаконов. — Я разработала эти тоники и эликсиры специально, мадам. Для укрепления духа и ясности ума. Они помогали мне, и я осмелилась надеяться, что они могут быть полезны и вам. Я хотела бы отблагодарить вас за все.

Я сделала паузу, позволив ей оценить содержимое.

— Я надеюсь испросить разрешения у Его Величества на балу удалиться в свое поместье для поправки здоровья. Но боюсь показаться неблагодарной или… слабой. Ваше слово, ваше мнение для короля столь весомо… Осмелюсь ли я надеяться на вашу снисходительность и мудрый совет?

Ментенон взяла один из флаконов, поднесла к свету. Ее лицо не выражало ничего, но я знала — лесть, поданная под соусом набожности и заботы о здоровье, и столь очевидный подарок были верным ходом.

— Дитя мое, здоровье — дар Господень, и о нем надлежит заботиться, — произнесла она наконец голосом, не допускающим возражений. — Его Величество милостив к страждущим. Я уверена, он не станет удерживать вас, если вы будете так искренне нуждаться в лечении. Ваша покорность тронет его.

Это не было прямым обещанием, но это было больше, чем я могла надеяться. Она не станет мешать. А возможно, и замолвит слово. Этого было достаточно.

Мой побег должен был состояться. Ради него. Ради Лео. Ради нашего ребенка. Бал из сцены моего триумфа или позора должен был превратиться в сцену моего бегства. И каждый удар моего сердца, который теперь отзывался эхом в маленькой жизни под сердцем, напоминал мне: время истекает. Мой побег зависел от удачи, лжи, свиной крови на простынях и благосклонности старой женщины, которую я подкупила духами. Версаль научил меня изощренности. Я стала его достойной ученицей.

Глава 29: Прощальный вальс

Бал был ослепителен. Тысячи свечей, отражаясь в зеркалах Галереи, умножались до бесконечности, превращая зал в огненную вселенную. Воздух гудел от шелеста шелков, звона хрусталя и приглушенного смеха, смешанного с волнующими ароматами дорогих духов, цветочных гирлянд и изысканных яств. Все было утонченно, богато, аппетитно. И для меня, с моим обострившимся обонянием, — невыносимо.

Лишь благодаря Мари я могла держаться. Утром она, хмурясь от концентрации, заварила мне странную горьковатую траву, принесенную тайным посыльным от тети Эгриньи.

— От тошноты, мадам, — шепнула она. — Говорят, ребенку вреда нет.

Отвар подействовал, притупив мучительные спазмы, даровав мне несколько часов драгоценного покоя. Теперь я могла дышать, не морщась.

В центре этого великолепия, словно павлин, распустивший хвост перед всем двором, кружил герцог де Лоррен. Он был напыщен, величественен и излучал такую самоуверенность, что, казалось, вот-вот он взлетит под потолок. Он вел себя как страус в брачный период — важно, шумно и с полной уверенностью в своей неотразимости. Все его внимание было приковано ко мне, его главному трофею, которого он намерен был сегодня представить публике. От этого взгляда, от этой всеобщей суеты у меня кружилась голова, и я не могла понять — то ли от беременности, то ли от натянутых, как струна нервов.

Кульминацией официальной части стало награждение отличившихся солдат. Король, бледный и уставший, произнес несколько милостивых слов. Среди тех, кто подходил к его руке, был и он. Шарль де Сен Клу.

Мой милый Шарль. Но это был уже не тот юноша. Плечи стали шире, взгляд — тверже и спокойнее. Легкая неуклюжесть сменилась уверенной выправкой воина. Это был мужчина.

После церемонии он, поймав мой взгляд, направился ко мне. Сердце екнуло — от радости и тревоги.

— Мадам де Виллар, — его голос стал ниже и увереннее.

— Месье Шарль, — я улыбнулась, и радость моя была совершенно искренней. — Я невероятно рада видеть вас целым и невредимым.

— Позвольте пригласить вас на танец? — он предложил с прежним обаянием, но без прежней робости.

Мы закружились в вальсе. Его движения были точными и уверенными.

— Вы позволите быть со мной откровенным? — тихо спросил он, ведя меня по паркету.

— Конечно, Шарль. Мы же друзья.

— Тогда скажите… почему все здесь зовут вас Викторией? И где ваш супруг? Месье Лео?

В его глазах не было ревности или обиды. Лишь искренняя озадаченность и участие. И что-то еще… что-то новое. Та юношеская, пылкая любовь, что горела в нем когда-то, угасла. Ее сменило теплое, прочное, дружеское чувство. Он перерос свою первую влюбленность. И в этом осознании было что-то горькое и в то же время бесконечно облегчающее.

— Длинная история, — вздохнула я. — Слишком длинная для бала. Лео в отъезде по делам Франции. А Виктория… это имя, которое я дала себе при дворе для удобства.

Он кивнул, понимая, что копать глубже не стоит. И вместо этого стал рассказывать. Об армии. О тяготах и странном братстве, что рождается в окопах под свист пуль. О том, как их отряд сражался под Сен-Дени, и он был ранен.

— Мне повезло, — сказал он, и его взгляд на мгновение стал отсутствующим. — Герцог де Лоррен прислал своих личных лекарей. Благодаря им я выжил и смог стоять здесь сегодня.

Я улыбнулась. Я знала это. Как ни был отвратителен Лоррен, свое обещание защитить Шарля он сдержал. В этой игре были свои правила, и он играл по ним.

Шарль смотрел на меня, и в его глазах появилась легкая, светлая грусть. Будто он прощался.

— А что ждет вас теперь? — спросила я, чувствуя этот подтекст. — Героя награждают почестями. Говорят, вас ждет место в королевской гвардии.

— Завтра у меня аудиенция у короля, — подтвердил он. — Мне действительно предложили престижную должность здесь, при дворе. Почетную. Сытую.

Он помолчал, глядя куда-то поверх моей головы, на кружащиеся пары.