Натали Карамель – Битва за сердцееда: Версальский фронт (страница 2)

«Я буду ждать, любовь моя», — шептало сердце сквозь боль и страх, впитывая его последнюю клятву из утреннего поцелуя. — «Я буду ждать. Здесь. В нашем доме. Вернись. Только вернись ко мне!».

Я сжала кулаки, чувствуя, как под слезами, под страхом, под невыносимой болью разлуки, медленно, неумолимо разгорается та самая искра. Искра выживания. Искра бесконечного ожидания. Я буду ждать. Пока бьется сердце. Пока дышу. Пока есть хоть капля надежды в этом безумном мире. Мой любимый. Вернись ко мне.

Глава 2: Тишина перед бурей

Тишина.

Она обрушилась на шато после цокота копыт, уносящих самое дорогое. Не просто отсутствие звука — это была плотная, удушающая материя, заполнившая каждый уголок, каждый камень нашего дома. «Нашего». Слово теперь резало, как нож. Дом без него — просто красивая тюрьма.

Я стояла посреди опочивальни, опустошенная, как выпотрошенная рыба. Слезы, казалось, высохли до дна за эту бесконечную ночь и утро. Осталась только глухая, гулкая боль в груди и ледяная дрожь внутри, которую не могли согреть даже лучи солнца, нагло льющиеся с балкона. Солнца, которое вчера было свидетелем нашего счастья.

Он уехал. В Венецию. Опасность. Один.

Мысли бились, как пойманные мухи, об одно и то же. Страх за него был живым, дышащим существом, сжимавшим горло. Каждое биение сердца отдавалось вопросом: доедет ли? Не подстерегут ли?

Но я не могла позволить себе распасться. Не сейчас. Плакать, рыдать, рвать на себе волосы — эту роскошь я позволила себе утром, когда он скрылся из виду. Сейчас требовалось иное. Сила. Та самая, что заставила меня держаться на балконе, когда мир рушился.

Я медленно опустилась в кресло у камина, погасшего и холодного. Обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь. Королевский указ… Это был только первый ход. Точечный удар, как он сказал. Вырвать его отсюда, ослабить, оставить меня беззащитной. Людовик Пятнадцатый… Людовик, которого я видела один раз на балу, и которого знала слишком хорошо по страницам учебников и мемуаров.

В памяти всплывали обрывки знаний, которые сейчас были моим единственным оружием.

Людовик XV. Король-сибарит. Любимец женщин, игрок, гурман. Казался безвольным, управляемым фаворитками… но это лишь фасад. Холодный, расчетливый ум, скрытый за маской скучающего гедониста. Беспощадный, когда чувствовал угрозу или когда его самолюбие было уязвлено. Именно его самолюбие я и задела, отказавшись стать женой его подчиненного. Месть его была изощренной. Не казнь, не открытый гнев — изгнание мужа. Разлука. Мучение. И это только начало.

Следующий шаг будет направлен на меня. Это было ясно, как божий день. Вызов в Версаль. Под благовидным предлогом — то ли для разъяснения, то ли для нового поручения. Но истинная цель висела в воздухе густым, удушливым запахом придворной интриги: показать, кто здесь настоящий хозяин. Заставить склонить голову. Заставить признать дерзость этого брака.

Или… Или что? Что он мог сделать с графиней, осмелившейся перечить королевской воле? Опала. Пожизненное заключение в каком-нибудь сыром, захолустном монастыре, подальше от света, от Парижа, от Лео? Отнять титулы, земли? Или что-то хуже? Мысль о тюрьме, о Бастилии, холодной змеей скользнула по сердцу. А де Лоррен… Имя этого хищника, этого королевского фаворита, чьи надежды она растоптала, обожгло сознание, заставив содрогнуться. Придворные гиены уже почуяли кровь. Они будут только рады растерзать ее, чтобы выслужиться перед разгневанным королем, чтобы унаследовать ее место при дворе или милость Лоррена.

Но… но была тетка. Маркиза Элиза де Эгринья. Камень преткновения для королевского гнева. Она помогла Елене и Лео. Она посмела переиграть самого короля. И она — истинная владычица этих теней, серый кардинал, чьи нити опутывали весь Версаль. Ее влияние было слишком глубоким, слишком разветвленным. Она держала секреты слишком многих, включая, возможно, и королевские. Прямо тронуть ее — значило всколыхнуть улей, вызвать непредсказуемый переполох, потерять важные рычаги управления или даже спровоцировать скандал. Король не мог — пока что — позволить себе открытую войну с маркизой. Она оставалась важной, почти незаменимой фигурой в его игре. Ее «убирание» потребовало бы кропотливой подготовки, изоляции, поиска замены. А пока… пока гнев короля обрушится на более уязвимую мишень. На нее. На Елену. И маркиза знала это. Ее защита будет тонкой, как паутина, но это все, что сейчас есть. Надо было держаться. И надеяться, что тетины сети выдержат напор.

Надо было действовать. Сидеть и ждать удара — смерти подобно. Маркиза… Тетя Элиза. Она должна знать, что вызов неизбежен. Она должна посоветовать, как держать удар, как парировать.

Порывисто, почти не думая, я подошла к письменному столу. Выдернула лист пергамента, макнула перо в чернильницу. Но рука замерла над бумагой. Что писать? Каждое слово могло быть перехвачено, прочитано врагами. «Дорогая тетя, король гневается, жду вызова, помоги»? Это все равно что подписать себе приговор.

Я сжала перо так, что костяшки побелели. Надо было найти слова. Осторожные намеки, но понятные ей.

Я начала писать. Каждое слово давалось с трудом, каждое предложение взвешивалось мысленно на весах осторожности. Просьба о совете облекалась в туманные фразы о «предстоящей сложной аудиенции», о «желании не опозорить имя семьи», о «ценности ее мудрого взгляда». Ни имени короля, ни Лоррена, ни прямой угрозы. Но она поймет. Она всегда понимала с полуслова.

Я запечатала письмо сургучом, прижав перстень с фамильным гербом Вольтеров — знак для нее, что это от меня и это важно.

И замерла. Готовая весточка лежала передо мной, маленький клочок пергамента, способный, возможно, спасти положение. Но как передать? Кому доверить? Камердинеру Лео? Верный, но за ним могут следить. Жизель или Мари? Слишком заметны. В шато могли быть чужие глаза, купленные слуги. Доверять никому нельзя. Никому.

Я стояла посреди кабинета, зажав письмо в руке, и смотрела на него, как на зажженный фитиль, не зная, куда его деть. Мысль металась в поисках выхода, натыкаясь на стену подозрений.

«Ваше сиятельство?»

Тихий, почти испуганный голосок заставил меня вздрогнуть и судорожно сжать письмо за спиной. В дверях стояла Мари. Ее большие, темные глаза были широко раскрыты, следя за моей позой, за выражением лица, которое, должно быть, выдавало всю мою тревогу. Она видела — видела, как я застыла с этим письмом, вопросительно глядя на него, будто оно могло само указать верный путь.

«Мари», — голос сорвался, я попыталась взять себя в руки. — «Что тебе?»

Она вошла, тихо притворив за собой дверь. «Я пришла сменить воду в вазах, ваше сиятельство. Но…» Ее взгляд скользнул по моей фигуре, замер на руке, спрятанной за спиной, потом вернулся к моему лицу. «Вы… вам нужно передать что-то? Что-то важное? И тайно?» Она сказала это негромко, но очень четко.

Меня будто обожгло. Откуда? «Мари, это не твое дело…» — начала я автоматически, стараясь звучать строго, но в голосе дрогнуло.

Она сделала шаг ближе, и в ее глазах не было детской робости. Было понимание. Глубокое, не по годам. «Ваше сиятельство», — она понизила голос до шепота. — «Я… я видела, как вы смотрели на письмо. Как тогда… боялись.» Она помнила. Помнила тот ужас, ту неопределенность. «И я знаю… знаю, что сейчас опять что-то страшное.»

Я замерла. Эта девочка, видевшая самое дно придворной грязи, оказалась проницательнее всех льстецов в шато.

«И я знаю человека», — продолжила она, еще тише, но с внезапной твердостью. — «Он возит дичь на кухню маркизы де Эгриньи. Сегодня вечером. Он надежен. Он передаст любое письмо. Прямо в руки Марго. Марго знает меня. Знает, что, если письмо от меня — оно от… от вас. И что оно важнее жизни.» Она говорила быстро, четко, без запинки. Значит, она уже обдумала это. Уже готова.

Ужас сжал мне горло. «Нет, Мари!» — вырвалось у меня почти резко. «Это слишком опасно. Ты же знаешь, что сейчас… что за мной следят! Если поймают — тебя…» Я не могла даже договорить. Перед глазами встала ее бледная, отравленная физиономия. «Я не могу снова подвергать тебя риску! Ты и так слишком много вынесла!»

Но Мари не отступила. Она выпрямилась во весь свой невысокий рост. «Ваше сиятельство», — в ее голосе зазвучала сталь, которой я не слышала никогда. — «Я не ребенок. Не после того, что было. Я знаю риск. Но я хочу помочь. Вам. И я… я не боюсь. Пожалуйста. Доверьтесь мне. Как тогда.»

Ее слова, ее решимость обрушились на меня. Отчаяние и острая необходимость боролись с ужасающим чувством вины за то, что втягиваю ее в эту мясорубку. Но выбора не было. Абсолютно не было. И эта хрупкая девушка с глазами старше своих лет сама протягивала мне единственную соломинку.

Я закрыла глаза на мгновение, борясь с комом в горле. Потом медленно, чувствуя, как предаю собственные принципы, но понимая, что иного пути нет, вынула руку с письмом. «Мари…» — голос был хриплым. — «Ты… ты уверена? Абсолютно?»

«Абсолютно, ваше сиятельство», — она, не моргнув, смотрела мне в глаза. — «Как тогда. Все будет сделано. Никто не узнает.»

Я больше не могла сопротивляться. Ни ее настойчивости, ни обстоятельствам. Я тяжело вложила письмо в ее протянутую ладонь. Ее пальцы сжались вокруг него крепко, точно так же, как сжимали тот сверток со спасением — завещанием Гаспара.