Натали Гетце – Фамильяр для Корявки (страница 61)

«Так увлеклась разговором что совсем забыла, что я насквозь мокрая».

Нехотя встав с кушетки я первым делом перевернула матрас на ней, намокшей стороной вниз. Затем подойдя к умывальнику разделась и выжала все вещи, встряхнула их расправляя, а затем снова на себя надела.

Бросив взгляд в окно обнаружила, что на улице уже глубокая ночь.

«Вот и закончился один из трёх дней моей жизни» — подойдя к окну вцепившись руками в решётку постаралась вырвать её, но конечно ничего не вышло.

И не могло выйти, я знала это наверняка, но почему-то именно ночью отчаянье что мы испытываем достигает своего пика. Именно ночью мы скулим от душевной боли и лезем на стену. Именно ночью, когда проще всего уснуть и ни о чём не думать, нам как раз-таки и не спится.

В голове всплыло воспоминание совсем другой ночи, ночи подарившей мне не только любовь мужчины, но и надежду. Разжав дрожащие пальцы я, повернувшись спиной к окну медленно сползла по стене давясь не сдерживаемыми рыданиями. Нервное возбуждение, что всё это время было во мне и что я сдерживала хлынуло наружу, как вода из разрушенной дамбы, смывая всё на своём пути. Всё моё тело сотрясала истерика, так как будто меня била эпилепсия. С каждым громким рыданием глубоко внутри что-то рвалось. Рвалось и освобождалось.

Как только последняя волна истерики улеглась я, встав с бетонного пола подошла к кушетке и просто рухнула на неё без чувств. Мне ничего не снилось.

Проснулась я ранним утром, когда заря только-только озаряет всё вокруг окрашивая горизонт в кораллово-оранжевый цвет разбрасывая свои лучи словно осьминог щупальца во все стороны. Кушетку, на которой я спала неприятно подбросило, так если бы началось землетрясение, игнорируя это я просто перевернулась на другой бок. Не помогло последовал ещё один толчок, сопровождающийся неприятным скрипом металла и крошением бетона с потолка и стен. Я резко села и бросив испуганный взгляд на решётку окна поняла, что кто-то трясёт всё здание.

Вскочив на ноги, я, бросившись к окну выглянув в него ахнула. По ту сторону, лавируя в воздухе прямо напротив моей камеры завис в воздухе Корявка. Руки колдуна были вытянуть вперёд, на них отчётливо выступали все мышцы, вены и жилы, по красному, от переносимого им давления, лицу катил пот градом, на лбу вылезла вена, с глазами дела обстояли и того хуже, они были залиты кровью из-за полопавшихся в них капилляров.

Мужчине стоило невероятных усилий удерживая себя в воздухе попутно пытаться разрушить часть стены, чтобы вытащить меня из моей камеры. Это могло убить его, но он упрямо не желал останавливаться.

— Корявка! — как можно ближе придвинув лицо к решётке я, сложив руки рупором, чтобы он меня услышал попыталась докричаться до него. — Корявка!

Не сразу, но он меня услышал, поймав мой взгляд он устало улыбнулся.

— Корявка, перестань! Что ты делаешь?

— Я пытаюсь вытащить тебя от сюда.

— Нет, не нужно! Не нужно этого делать!

— Почему? — удивлённо спросил он остановившись.

— Потому, что так ты меня не спасёшь, а вот себя убить можешь. Нам нужен другой план!

— У нас нет времени на другой план! — упрямо отвечает мне он.

— Есть, я заключила сделку с Авророй, она пообещала мне отсрочку на три дня, — я замялась. — Один уже прошёл.

— С Авророй? — недоверчиво переспросил он и тут же одёрнул сам себя. — Нет времени вдаваться в эти подробности. Нужно быстрее вызволить тебя отсюда.

Он снова поднял руки, но я его остановила:

— Стой, а почему ты один? Где Зурк? — сдержав накатывающие на глаза слёзы тут же предположила: — Ему наплевать, да?

— Нет, он пришёл со мной. Твой отец отвлекает остальных пока я пытаюсь тебя спасти, так что не отвлекай меня пожалуйста!

Я грустно ухмыльнулась, покачав головой. Мы оба всё понимали, только я не боялась произнести жестокую правду вслух в тот момент, когда Корявка даже про себя боялся это сказать.

— Не обманывай себя, эту крепость невозможно разрушить. Ни одному колдуну это не под силу, и ты это знаешь иначе ты сам сбежал бы отсюда именно таким образом, а не превращался бы в кота. Я не хочу, чтобы твоё упрямство стоило тебе жизни. Я слишком люблю тебя, чтобы эгоистично требовать у тебя этого.

Корявка подплыл в воздухе к моему окну и просунув руку сквозь решётку нежно коснулся своей ладонью моей щеки.

— Я не могу потерять тебя.

— Знаю, — я слегка опустила голову вниз, пряча свои глаза и застывшие в них слёзы. — Герхард, я не хочу умирать.

Его ладонь переместилась мне на затылок, прижимая свой лоб к моему он еле слышно произнёс горячо, выдыхая мне прямо в губы, обжигая их огнём безумной неконтролируемой страсти:

— Ты не умрёшь!

Глава 38

Если наступит завтра

Глава 38. Если наступит завтра

Мне стоило огромных, просто титанических усилий заставить Корявку, несмотря на все его тревоги, уйти оставив меня в крепости. Не сразу, но мне всё же удалось достучаться до его здравого смысла, убедив любимого, что так будет лучше. Не скрою мне было страшно оставаться там одной, да ещё и после неудачной осады, что устроили Корявка и Зурк. Ведь не известно, как после произошедшего повели бы себя мои тюремщики. Им вполне могла прийти мысль немедля провести суд и последующую за ним казнь, не дожидаясь новых возможных осложнений.

Сидя на кушетке, на старом продавленном матрасе подтянув колени к груди, забившись в самый дальний угол я то и дело бросала тревожные взгляды в сторону двери. Двери, за которой отчётливо слышались чьи-то бесконечные тяжёлые шаги по коридору. Каждый раз находясь напротив моей двери шаги словно замедлялись, заставляя меня почувствовать себя мышкой, пойманной в мышеловку. Каждый раз стук моего сердца обрывался при мысли, что вот сейчас в камеру кто-то войдёт и совершенно не важно кто это будет Стефан или кто-то другой, важно, что с этого самого момента время, что было мне отпущено пойдёт на секунды.

Но все мои опасения были напрасными, мои тюремщики, уверенные в своём предприятии, не спешили, выкручивая мне руки тащить на площадь единственной декорацией которой были: гладкий высокой столб с перекладной и толстая канатная верёвка, завязанная на конце петлёй.

Они избрали совсем другой путь. Путь бесконечного отчаяния и страха. Путь, по которому мне придётся пройти в одиночку.

Очевидно Стефан был опытным кукловодом и то, что он проделывал сейчас со мной он проделывал ни раз с другими. Теми, кому, как и мне не посчастливилось встать у него на пути. Иначе, как объяснить тот факт, что ко мне после моего неудачного спасения за пол дня так никто и не пришёл? Не было ни угроз, ни насмешек, ни побоев, ни лживых обещаний. Не было ничего, совсем ничего, кроме этих бесконечных, сводящих с ума шагов по коридору.

Стефан отлично понимал, что бездействие в данном случае намного лучше и действеннее, чем любого вида насилие. Он знал, что я сама, собственными мыслями измучаю себя лучше любого палача. На время, до моей казни я сама стану собственным палачом. Палачом, от которого невозможно что-то скрыть или утаить. Палачом, который каждый раз своими мыслями будет наносить смертельный, ядовитый удар точно в цель. Палачом, который не знает пощады и поражения, ведь как бы мы сами себя не успокаивали, не подбадривали, не заставляли об этом не думать, мы не можем остановить сей мыслительный процесс. Мы не можем не думать о том, что нас беспокоит больше всего как бы, не пытались отвлечь себя. Понимая умом, что эти мысли нам вредны и губительны мы раз за разом, вопреки здравому смыслу, прокручиваем их в своей голове.

Стараясь хоть как-то отвлечься я, встав с кушетки подошла к окну, выглянув в него зажмурилась от непривычно яркого света, «солнце было в самом зените». Закрыв глаза, я подставила своё лицо ласковым тёплым лучам уходящего мая. Если я не ошибаюсь, то завтра уже должно было быть первое июня, день защиты детей и день моей казни по совместительству. Хоть завтра и будет идти третий, из обещанных мне Авророй дней жизни, я всё же не думаю, что они будут тянуть с расправой надо мной до следующего дня, скорее всего казнят меня на закате… А что, это символично, даже дважды символично. Мой отец потеряет меня, своего ребенка в день защиты детей и закат моей жизни произойдёт на закате. Как же поэтично звучит, жаль только когда эта поэзия касается непосредственно тебя, то ты не чувствуешь одухотворения, а тебя от неё тошнит.

Возле моей двери послышались характерные шорохи, но если до этого шаги всегда удалялись дальше по коридору, то сейчас кто-то как будто замер у дверей моей камеры.

«Может обед принесли?», — подумала я. — «Хотя для обеда уже поздно, это, наверное, скорее ранний ужин. Боже, Агата, о чём ты рассуждаешь? Обед? Ужин? Не всё ли равно? Даже если меня сегодня вообще не покормят ту ситуацию, в которой я оказалась это особо никак не испортит! Какая разница на голодный желудок тебя вешать будут или на сытый? Хотя на голодный, наверное, всё-таки лучше, кто знает, что из моего тела будет выходить во время этого процесса…»

Тупо уставившись на дверь, я стала ждать, но ничего не происходило. Дверь так и осталась закрытой и шаги, и шорохи, что я слышала раньше тоже стихли. Словно и не было ничего.

«Поздравляю тебя Агата, у тебя на фоне переживаний поехала крыша!»