Натали Байкова – Белая лиса для снежного барса (страница 3)

Мужчина медленно, с видимым усилием, приподнялся на локте. Мышцы на его лице дрогнули от боли. Он кивнул. Один раз. Коротко. Как будто отвечая на её невысказанный вопрос.

Потом его взгляд скользнул по поленнице у камина, по сложенной на табурете её кофточке, по двери, ведущей в её мир – мир запаха кофе и звона посуды. И снова вернулся к ней. В его взгляде появился вопрос. Тихий и неуверенный. Можно мне остаться?

Софи обвела взглядом комнату. Свои полки с мукой и специями, банки с вареньем. Привычный, пахнущий медом и корицей мирок.

Старое одеяло. Свое кресло, в котором она провела ночь. Потом снова посмотрела на него – на этого незнакомца с глазами зимы, который ещё вчера был барсом, а сегодня стал… кем? Гостем. Загадкой.

Она вздохнула. Звук вышел дрожащим. – Ладно, – прошептала она. – Оставайся.

Софи встала, чувствуя, как затекли мышцы. Подошла к полке, достала чистую кружку.» – Я поставлю чайник», – сказала она уже громче, не глядя на него, как будто это было самое обычное утро и самый обычный гость. – Ты, наверное, хочешь пить.

Он не ответил. Только следил за её движениями, пока она наливала кипяток в заварочный чайник. Аромат ромашки, мяты и свежего имбиря мягко заполнил кухню.

Софи поставила две кружки на маленький столик у камина – одну рядом с собой, другую, напротив. – Садись, – сказала она, не глядя на него.

Мужчина поднялся с одеяла, движение было осторожным, полным скрытой боли, и опустился в кресло. Он сидел непривычно прямо, как гость на аудиенции, положив ладони на колени. Его взгляд скользнул по кружке, по её рукам, сложенным вокруг её собственной чашки, и упёрся в язычки пламени.

Тишина длилась долго. Но теперь она была не шоковой, а натянутой, готовой порваться от первого же слова.

– Меня зовут Софи, – наконец сказала она, нарушая молчание. Голос прозвучал громче, чем она ожидала.

Мужчина медленно перевёл на неё взгляд. Его кристально-голубые глаза замерли на её лице, словно изучая его. – Астер, – выдохнул он. Его голос был низким, хриплым от долгого молчания и, возможно, от боли.

Он больше ничего не добавил. Ни оправданий, ни объяснений. Просто – Астер. Одно слово, прозвучавшее как тихая клятва или отпечаток в воске. И в нём заключалось всё, его сущность, его история и – самое главное – дарованное ей право это имя услышать.

Софи кивнула, как будто только что заключила важное соглашение. – Астер, – повторила она, пробуя звучание. – Чай остывает.

Он послушно взял кружку, пальцы его осторожно обхватили фарфор. Он не пил. Просто согревал руки. И в его глазах, пристально смотрящих поверх края чашки, тронулся не просто лёд. Появилась первая, крошечная трещина доверия.

Глава 6.Тишина наполненная не высказанным

Дни, последовавшие за тем утром, выстроились в странный, новый порядок. В доме Софи появилась тихая тень по имени Астер.

Он почти не говорил. Его язык состоял из кивков, взглядов и тихих, точных движений. Он усвоил правила её маленькой вселенной быстрее, чем кто-либо. Его присутствие ощущалось в идеально сложенных у камина поленьях, в безупречно чистом полу, вымытом ещё до рассвета, в приглушённом звуке ножа, нарезающего яблоки для штруделя. Он занимал как можно меньше места, но заполнял собой всю тишину.

Софи не спрашивала. Вопросы – острые, жгучие, о том, кто он и откуда, – стояли в горле комом. Но она видела, как он вздрагивает от резких звуков, как его взгляд замирает на узорах инея на окне, будто читая в них тайные письмена. Спрашивать было всё равно, что ткнуть пальцем в открытую рану. Вместо вопросов оставались дела. И молчание.

По вечерам, когда кофейня замирала, они сидели у камина. Она – в кресле, укутанная в плед, с книгой, которую перечитывала в пятый раз, но не могла запомнить ни строчки. Он – на полу, прислонившись к стене, неподвижный, как изваяние. Он смотрел в огонь, а она – на него, стараясь не быть замеченной. Она изучала резкую линию его скул, серебристо-пепельный цвет волос, спадающих на плечи, и особенно – руки. Длинные, сильные пальцы, лежащие на коленях, и странные, едва заметные шрамы, похожие на старые ожоги или следы от… когтей. Она гадала, как он их получил, но вопрос так и оставался невысказанным, растворяясь в потрескивании поленьев.

Иногда их взгляды встречались. И он ловил себя на том, что наблюдал за ней – за тем, как она варит кофе, как поправляет полку со специями. И тогда в его кристально-голубых глазах, обычно пустых и отстранённых, вспыхивало что-то живое. Любопытство. Растерянность. Мгновенная паника, которую он тут же хоронил, резко отводя взгляд в сторону, будто пойманный на воровстве. Она в ответ делала вид, что ничего не замечала, но щеки её слегка розовели.

Однажды ночью её разбудил не звук, а изменение в самой ткани тишины. Не стон, а сдавленное, хриплое дыхание, вырывавшееся сквозь стиснутые зубы. Софи застала его в подсобке.

Астер сидел на полу, залитый холодным лунным светом. Его тело было скрючено в неестественной позе, руки впивались в плечи так, что белели костяшки пальцев. От него исходила волна чистого, животного страдания. Это не была боль от раны. Это было что-то глубже, что-то, сидящее в самих костях.

«Что с тобой?» – хотела было спросить Софи, но слова застряли в горле. Вопросов он не любил.

Вместо этого она повернулась, прошла на кухню и налила в кружку тёплого молока. Капнула мёда – старого проверенного средства от всех бед. Вернулась и поставила кружку на пол в шаге от него. – Пей, – сказала она тихо. – Может, полегчает.

Он медленно поднял голову. Его глаза в полумраке казались не голубыми, а светящимися, как у зверя, пойманного в свете фар. В них плавала такая бездонная боль, что у неё перехватило дыхание. Он посмотрел на кружку, и преодолевая сопротивление собственных мышц, разжал одну руку дрожащими пальцами и потянулся к кружке. Он пил жадно, большими глотками, как будто глотал само тепло, саму возможность быть просто человеком.

Он не сказал «спасибо». Не извинился за беспокойство. Но когда кружка опустела, и он поставил её на пол, его дыхание выровнялось, а плечи расслабились. И тогда он снова посмотрел на неё, в его глазах не было уже той животной паники. Было лишь изумление. Глубокое, неподдельное изумление. Он не ожидал, что кто-то увидит его вот таким – сломленным, неконтролируемым – и в ответ не убежит, не станет допрашивать, а просто принесёт молока.

Он кивнул. Коротко. И этот кивок в их безмолвном словаре вдруг приобрёл новый, гораздо более тяжёлый вес. Он значил: «Ты видела меня вот таким. И не испугалась.»

Софи ничего не сказала. Просто забрала пустую кружку и ушла в свою маленькую спальню за кухней, оставив его наедине с луной и его личной бездной.

Но с той ночи в её жизнь вошло что-то новое. Она не знала названия. Не знала причин. Но она стала подсознательно отмечать дни. Дни, когда он становился тише, когда тень под его глазами густела, когда он избегал её взгляда, будто скрывая приближающуюся бурю, которую чувствовал только он. Она не спрашивала. Она просто запоминала ритм его немой боли.

И с каждым таким отмеченным в тайне днём тихая нить между ними становилась крепче. Она была сплетена не из слов, а из вовремя поданной кружки, из встреченного и не отведённого взгляда, из общего, невысказанного знания, что в нём живёт чудовище, о котором нельзя говорить вслух.

Так, в тишине, наполненной невысказанным, между хозяйкой кофейни и королём с раздвоенной душой росло нечто большее, чем простая привычка. Это была связь. Связь, не требующая слов и крепче любого договора.

Глава 7. Испытание

Ночь пришла не одна. Она пришла с полной луной, которая висела в чёрном небе, как огромный серебряный шар. Её свет лился в окна не лучом, а сплошной, молочной пеленой, заливая всё внутри мертвенным сиянием.

Софи видела её в окно, пока мыла последние кружки. Её взгляд скользнул по комнате и как раз в этот миг Астер, убирающий стулья, замер на полпути, уставившись в ту же точку. Его лицо превратилось в бледную маску, по которой пробежала трещина животного ужаса. Он бросил стул и, не сказав ни слова, скрылся в подсобке. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком.

Он не вышел к ужину. Не вышел, когда она гасила свет. Тишина за дверью была тяжёлой, напряжённой до предела. Она легла в постель, но сон не шёл. Софи тихо лежала и прислушивалась.

Сначала был глухой, болезненный хруст, как будто кто-то ломал толстые ветки. Потом – приглушённый, захлёбывающийся выдох, полный такой боли, что у неё сжалось сердце. А затем последовало – молчание. Страшнее любого звука.

Софи встала. Ноги были ватными. Разум кричал остаться в комнате, запереться, спрятаться под одеяло. Но что-то другое, то самое, что заставило её открыть дверь барсу, повлекло её от кровати – к двери в подсобку. Она шла сквозь тёмную кухню, и каждый шаг отзывался в ней гулким эхом, словно она ступала не по полу, а по краю бездны.

У двери в подсобку она остановилась. Из-под неё сквозь узкую щель лился лунный свет, и доносились звуки. Шорох. Частое, хриплое дыхание. Низкий, вибрирующий гул, похожий на рычание, но более глубокий, исходящий из самой груди.

Она протянула руку. Коснулась холодной ручки. Вдохнула так, будто это был её последний вдох. И открыла.