Натали Абражевич – Дитя чумного края (страница 2)

– Ты кто такая будешь? – спросил Йотван, перекрикивая шелест. – И откуда?

Переступили по траве босые пятки.

– А вы? Из Ордена?

Голос у девки оказался слабый, будто бы надломленный – за ветром слов почти не разобрать. Йотван не отвечал – только поддернул плащ, чтоб показалось пламя. Она посмотрела исподлобья, сжала губенки, трещинами взрытые. Собралась с духом.

– Возьмите меня в Орден! – крикнула она.

Ногти впивались в дерево.

– Зачем?

Лицо у девки сделалось еще серьезнее, она зашарила на поясе и вытащила перстень: в маленьких детских пальцах – здоровенный. Лунное серебро свилось вокруг крупного камня; грани блестели, солнце отразили Йотвану в глаза.

Он все же рассмотрел зеленый верделит – то Мойт Вербойнов камень. Род только не сумел понять – уж больно далеко, но и так ясно – из еретиков. Верные уходили с Орденом.

– Чья будешь? – спросил Йотван.

Девка не отвечала – только перстень сжала, губы стиснула и опустила взгляд. Все это за нее сказало: чья будет – тех уж нет.

– Откуда?

Глаза она не подняла, лишь головой мотнула. Йотван понял. Стоял, разглядывал девчонку, а лес ронял листву – одна позолоче́нная монетка зацепилась в ее темных волосах.

– Что делать-то с тобой? – Он снова заскреб бороду.

– Возьмите в Орден, – повторила девка тихо.

Йотван задумался. Пальцами по мечу едва заметно перебрал.

Велено было жечь границу с Полуостровом и никого не выпускать, в живых не оставлять; всех в одну кучу – и в огонь. Но то селян. С этой-то что? По правилам – в ближайший Орденский приют, и пусть ее там учат, ересь выжигают, к делу приспосабливают… Из мелких выходил толк, эти-то податливые, взрослым не в пример.

Только то было в годы мирные – а нынче, посреди войны? Когда еретики какую только дрянь не вытворяют и на какую только подлость не идут? Поди пойми, что с той девчонкой: больная ли, науськанная ли… девчонка ли вообще или какая тварь?

Думал он и про то, что девка эта, если правда Мойт Вербойн, еще сумеет пригодиться в качестве заложницы.

Думал про то, что сможет натворить хитрая тварь в орденском замке.

– Лет сколько?

Она подняла огромные глаза – что блюдца с осенью вокруг донца-зрачка. Красивой будет девка, когда вырастет. И если.

– Полудюжина.

Йотван кивнул: что полудюжина – это неплохо. Духи учили: дети до семи – что чистые листы, чем их заполнишь, тем и станут, а потому их всех – сирых, убогих и пришедших из любой дыры, хоть бы еретиков, – брали в приюты и учили. Все одно: толк выйдет.

– Ладно, иди сюда.

Пальцы на рукояти меча сжались крепко, плечи напряглись. Девчонка не спешила, будто чувствовала, – всего-то шажок в сторону от дерева, взгляд пристальный. Следом еще шажок.

Умная девочка. Или тварь хитрая и осторожная.

Йотван внимательно следил, ждал и не шевелился, хотя борода и зачесалась снова. Он терпел. Гадал, что́, если не девчонка. Небось не вершниг, отыскавший свежий труп, – под грязью, может, не понять, насколько помертвела кожа, но глазищи ясные. Для ве́штицы уж больно мелкая… Может, чумная дева?

Йотван сам их не видел – Духи миловали, – но слышал, что йерсинии – девки молоденькие. Небось и вот настолько юные бывают.

Девчонка приближалась медленно, опасливо. Йотван ей улыбнулся – морщинки вокруг глаз да складки возле носа взбороздили загоревшую за лето морду. «Поближе, – думал он, – поближе подходи… Еще…»

Плечо тянул мешок с броней – и Йотван знал, что слишком уж рискует, подпуская без нее невесть кого, но не боялся. Небось не сдохнет с одного удара, раз уж за столько лет в боях не удосужился, а там управится: тощую девку-то перешибить – дело нехитрое. Вместе тут и помрут. Одна – за то, что к брату орденскому лезет, второй… ему, по совести, давно пора.

Девчонка наконец-то оказалась на длине удара. Рука сильнее сжала рукоять, глаза из вязи трещинок-морщин следили пристально. «Бей, – говорил он сам себе. – Бей, нечего жалеть».

Всего-то один взмах – и кончено. Не пикнет – не успеет. Ему же больше не гадать: тварь или нет, в Орден ее или еще куда… Никто не сможет отыскать здесь тела, а если и найдет – не обратит внимания. Тут этой осенью трупов не счесть.

Девка остановилась, замерла. Голову запрокинула и посмотрела Йотвану в лицо – так пристально, что он замешкался.

– Дя-я-ядь… – затянула она.

– Ну?

– Вши в бороде у вас, дядь. Гадость.

Он выдохнул – будто не сам, а посторонний кто воздух спустил. Выдохнул – и не смог уж себя удержать – заржал. До слез, гортанно.

Девчонка перестала морщиться, растерянно утерла нос. Йотван отсмеивался.

Ветер зашелестел остатком крон и взялся качать ели, с реки донесся возмущенный гвалт что-то не поделивших уток. Снова стало тихо.

– Звать-то тебя… как?.. – спросил он, не в силах отдышаться.

– Звать Йе́ррой.

– Ну а полностью-то как?

Она уставилась под ноги, руки мяла, на ладони что-то ковыряла. Негромко повторила:

– Йерра.

Йотван смотрел с сомнением: в Великом Доме не назвали бы ее так просто. Задумался на миг, уже почти рукой махнул: пусть бы другие разбирались, – но его последняя смешинка догнала.

– Йерсе́ной будешь.

Над лесом вилось воронье, и птичьи крики временами пробирали до костей. Йотван порой взбирался на пригорок и задумчиво смотрел, как над редеющими кронами в небо столбом уходит темный дым или же стая вьется низко-низко, суетится, борется за лучшие куски.

Сам он предпочитал не лезть, подальше обходить деревни. Случалось, выходил к околице и оставлял монетку в выдолбленном в камне углублении, залитом уксусом. Селяне взамен выносили что-то из харчей и оставляли у того же камня. Он ждал не меньше получаса с их ухода, прежде чем забрать, – авось ветер снесет заразу, если вдруг она сюда уже пришла.

Девчонка плелась следом, смирная, не смеющая ныть, даже когда с трудом могла поспеть за его шагом. Йотван пробовал замедлиться, но плюнул – с тех пор как начался падеж коней и перемерли рыцарские скакуны, он слишком привык к маршевому темпу; казалось, ноги набирают его сами.

Быть может, потому девка была тиха – все силы тратила на то, чтобы не отставать. Лишь изредка, особенно в ночной тиши, готовясь засыпать, он слышал, как она негромко шепчет ерунду под нос – новое имя повторяет, привыкая, или бормочет что-то про рассвет.

Он пробовал с ней заговаривать – утром и вечером, когда запаливал костер, и днем, когда они вставали, чтобы коротко перекусить, – но девка мялась и дичилась, отвечала односложно. Только и выбил из нее, что и сама не знает, сколько по лесу шаталась, – не учили счету; да еще то, что родилась она в тот год, когда и началась война, – лишь потому возраст и называет. Сама не понимает, сколько это – полудюжина, – за взрослыми бездумно повторяет.

И все-таки девка смелела, привыкала. Порою он ловил ее на том, что она долго, пристально его разглядывала: ей непривычно было острое и угловатое лицо, столь характерное для Северной Земли[6] Вейе́ра, из какой он родом, но чуждое здесь, в самом сердце Лангела́у; ей странно было видеть рыжий клок в отросшей бурой бороде и чуть косящие глаза; ей любопытно было, почему кольчужный капюшон он, считай, вовсе не снимал, хотя волок весь остальной доспех в мешке, – все эти мысли проступали на замызганном детском лице. Еще денек-другой – и с нее станется начать расспрашивать. Пока же ей хватало смелости только на то, чтобы зажато и неловко, словно между делом, помогать по вечерам: она запомнила, как он укладывал шалашиком тонкие веточки, чтоб развести костер, и повторяла, в сущности, недурно; дотошно разбирала на волокна неподатливое вяленое мясо, чтобы накрошить в жидкую и почти безвкусную похлебку.

Йотван все это замечал, посмеивался в бороду, но ничего не говорил – пусть делает, раз может.

А меж тем осень все сильнее разгоралась: сжирала реденькую, сохранившуюся еще зелень, разливалась стылым холодом в прозрачном воздухе, марала небо, обещала скорые дожди. Клоки тумана выползали в сумерках, вились вокруг стволов, льнули к ним дымчатыми пальцами, на коже оседали ледяными каплями. Из камышей тучами поднималось комарье, лезло в глаза и в нос, гроздьями повисало на ладонях и лице – кожу раскрасили кровавые следы от перебитых тварей. К реке было не сунуться.

И Йотван торопился. Поглядывал на небо, скребя бороду, и хмурился, привыкший ждать коварства от мутнеющей над головою синевы – на Полуострове дожди по осени вливали, не щадя ни человека, ни скота; дороги размывало в жуткую распутицу. Он на ночь отдавал девчонке плащ из теплого плотного ватмала[7], чтоб та не дрогла в тонкой рваной котте[8].

Тогда-то девка наконец заговорила.

Тем вечером она возилась у костра и выронила перстень из-за пояса. Тут же схватила его в горсть – вместе с травой, с землей – и спешно сунула назад. Йотван таки не утерпел:

– Откуда у тебя кольцо?

Девка привычно мялась и отмалчивалась, бросала взгляд из-под завесивших лицо волос и все же буркнула тихонько:

– Матушка дала.

– А матушке откуда перепало?

За дни, что миновали, он успел подумать: не Мойт Вербойны ее воспитали, вот уж нет. Великий Дом воспитывал детей не так, эта – селянка, тут не спутаешь. А значит, девка – попросту ублюдок; только вот откуда у нее тогда фамильное кольцо?

– Не знаю.

Она, чтобы занять себя, подобрала дубовый лист и принялась мять в пальцах – он не иссох еще и не крошился.