Натали Абражевич – Дитя чумного края (страница 2)

Теперь же сюда добиралась и чума.

Приказ до Йотвана дошел: деревни жечь, заразу дальше не пускать, еретикам и с буллами пощады не давать. Видел он и столбы темного дыма в небе, и потому отлично знал: нечего тут девчонке делать. Болезнь и смерть шли по округе под руку.

И все-таки она стояла и смотрела. Стоял и он. Пальцы — на хорошо знакомой рукояти.

Ветер пошевелил листву, болтливую и шумную, вниз уронил россыпь листков, что прихотливо завились в полете.

— Ты кто такая будешь? — Спросил Йотван, перекрикивая шелест. — И откуда?

Переступили по траве босые пятки.

— А вы? Из Ордена?

Голос у девки оказался тоненький и слабый, будто бы надломленный — за ветром слов почти не разобрать. Йотван не отвечал — только поддернул плащ, чтоб показалось пламя. Она насупилась и посмотрела исподлобья, сжала губенки, трещинами взрытые. Собралась с духом.

— Возьмите меня в Орден! — крикнула она.

Ногти впивались в дерево, лишь глубже загоняли сор.

— Зачем?

Лицо у девки сделалось еще серьезнее, она зашарила на поясе и вытащила перстень: в маленьких детских пальцах — здоровенный. Лунное серебро свилось вокруг крупного камня; грани блестели, солнце отразили Йотвану в глаза.

Он все же рассмотрел зеленый верделит — то Мойт Вербойнов камень. Род только не сумел понять — уж больно далеко, но и так ясно — из еретиков. Верные уходили с Орденом.

— Чья будешь? — спросил Йотван.

Девка не отвечала — только перстень сжала, губы стиснула и опустила взгляд. Все это за нее сказало: чья будет — тех уж нет.

— Откуда?

Глаза она не подняла, лишь головой мотнула. Йотван понял. Стоял, разглядывал девчонку, а лес ронял листву — одна позолоче́нная монетка зацепилась в ее темных волосах.

— Что делать-то с тобой? — он снова заскреб бороду.

— Возьмите в Орден, — повторила девка тихо.

Йотван задумался. Пальцами по мечу едва заметно перебрал.

Велено было жечь всю оконечность Полуострова и никого не выпускать, в живых не оставлять; всех в одну кучу — и в огонь. Но то селян. С этой-то что? По правилам — в ближайший Орденский приют, и пусть ее там учат, ересь выжигают, к делу приспосабливают… Из мелких выходил толк, эти-то податливые взрослым не в пример.

Только то было в годы мирные — а нынче, посреди войны? Когда еретики какую только дрянь ни вытворяют, и на какую только подлость ни идут? Поди пойми, что с той девчонкой: больная ли, науськанная и подосланная ли… девчонка ли вообще или какая тварь?

Думал он и про то, что девка эта, если правда Мойт Вербойн, еще сумеет пригодиться в качестве заложницы.

Думал про то, что сможет натворить хитрая тварь в орденском замке.

— Лет сколько?

Она подняла огромные глаза — что блюдца с осенью вокруг донца-зрачка. Красивой будет девка, когда вырастет. И если.

— Полудюжина.

Йотван кивнул: что полудюжина — это неплохо. Духи учили: дети до семи — что чистые листы, чем их заполнишь, тем и станут, а потому их всех — сирых, убогих и пришедших из любой дыры, хоть бы еретиков — брали в приюты и учили. Все едино: выйдет толк.

— Ладно, иди сюда.

Пальцы на рукояти меча сжались крепко, плечи напряглись. Девчонка не спешила, будто чувствовала — всего-то шажок в сторону от дерева, взгляд пристальный. Следом еще шажок.

Умная девочка. Или тварь хитрая и осторожная.

Йотван внимательно следил, ждал и не шевелился, хотя борода и зачесалась снова. Он терпел. Гадал, что́, если не девчонка. Небось не вершниг, отыскавший свежий труп — под грязью, может, не понять, насколько помертвела кожа, но глазищи ясные. Для ве́штицы уж больно мелкая… Может, чумная дева?

Йотван сам их не видел — Духи миловали, — но слышал, что йерсинии — девки молоденькие. Небось и вот настолько юные бывают.

Девчонка приближалась медленно и неуверенно, опасливо. Йотван ей улыбнулся — морщинки вокруг глаз да складки возле носа взбороздили загоревшую за лето морду. “Поближе, — думал он, — поближе подходи… Еще…”.

Плечо тянул мешок с броней — и Йотван знал, что слишком уж рискует, подпуская без нее невесть кого, но не боялся. Небось не сдохнет с одного удара, раз уж за столько лет в боях не удосужился, а там уж справится: тощую девку-то перешибить — дело не хитрое. Вместе тут и помрут. Одна — за то, что к брату орденскому лезет, второй… ему, по совести, давно пора.

Девчонка наконец-то оказалась на длине удара. Рука сильнее сжала рукоять, глаза из вязи трещинок-морщин следили пристально. “Бей, — говорил он сам себе. — Бей, нечего жалеть”.

Всего-то один взмах — и дело кончено. Не пикнет — не успеет. Ему же больше не гадать: тварь или нет, в Орден ее или еще куда… Никто не сможет отыскать здесь тела, а если и найдет — не обратит внимания. Тут этой осенью трупов и без того в избытке.

Девка остановилась, замерла. Голову запрокинула и пристально смотрела Йотвану в лицо — так пристально, что он засомневался и замешкался.

— Дя-я-ядь… — затянула она.

— Ну?

— Вши в бороде у вас, дядь. Гадость.

Он выдохнул — будто не сам, а посторонний кто воздух спустил. Выдохнул — и не смог уж себя удержать — заржал. До слез, гортанно.

Девчонка перестала морщиться в брезгливости, растерянно утерла нос. Йотван отсмеивался.

Ветер зашелестел остатком крон и взялся качать ели, с реки донесся возмущенный гвалт что-то не поделивших уток. Снова стало тихо.

— Звать-то тебя… как?.. — спросил он, не в силах отдышаться.

— Звать Йе́ррой.

— Ну а полностью-то как?

Она уставилась под ноги, руки мяла, на ладони что-то ковыряла. Негромко повторила:

— Йерра.

Йотван смотрел с сомнением: в Великом Доме не назвали бы ее так просто. Задумался на миг, уже почти рукой махнул: пусть бы другие разбирались — но его последняя смешинка догнала.

— Йерсе́ной будешь.

Над лесом воронье вилось, и птичьи крики временами пробирали до костей. Йотван порой взбирался на пригорок и задумчиво смотрел, как над редеющими кронами в небо столбом уходит темный дым или же птичья стая вьется низко-низко, суетится, борется за лучшие куски.

Сам он предпочитал не лезть, подальше обходить все села. Лишь изредка, случалось, выходил к околице и оставлял монетку в выдолбленном в камне углублении, залитом уксусом. Селяне взамен выносили что-то из харчей и оставляли у того же камня. Он ждал не меньше получаса с их ухода, прежде чем забрать — авось ветер снесет заразу, если вдруг она сюда уже пришла.

Девчонка плелась следом, тихая и смирная, не смеющая ныть, даже когда с трудом могла поспеть за его шагом. Он временами пробовал замедлиться, но плюнул — с тех пор, как начался падеж коней, и перемерли рыцарские скакуны, он слишком привык к маршевому темпу; казалось, ноги набирают его сами.

Быть может, потому девка была тиха — все силы тратила на то, чтобы не отставать. Лишь изредка, особенно в ночной тиши, готовясь засыпать, он слышал, как она негромко шепчет ерунду под нос — случалось ему разобрать, как она повторяет данное ей имя, привыкая, или бормочет что-то про рассвет.

Он пробовал с ней заговаривать — утром и вечером, когда запаливал костер, и днем, когда они вставали, чтобы коротко перекусить — но девка мялась и дичилась, отвечала односложно. Только и выбил из нее, что и сама не знает, сколько по лесу шаталась — не учили счету; да еще то, что родилась она в тот год, когда и началась война — лишь потому возраст и называет. Сама не знает, сколько это — полудюжина — за взрослыми бездумно повторяет.

И все-таки девка смелела, привыкала. Порою он ловил ее на том, что она долго, пристально его разглядывала: ей непривычно было острое и угловатое лицо, столь характерное для Северной Земли Вейе́ра, из какой он родом, но необычное и чуждое здесь, в самом сердце Лангела́у; ей странно было видеть рыжий клок в отросшей бурой бороде и чуть косящие в разные стороны глаза; ей любопытно было, почему кольчужный капюшон он, считай, вовсе не снимал, хотя волок весь остальной доспех в мешке — все эти мысли проступали на замызганном детском лице. Еще денек другой — и с нее станется начать расспрашивать. Пока же ей хватало смелости только на то, чтобы зажато и неловко, словно между делом, начать помогать по вечерам: она запомнила, как он укладывал шалашиком тонкие веточки, чтоб развести костер, и повторяла за ним, в сущности, недурно; дотошно разбирала на волокна жесткое и неподатливое вяленое мясо, чтобы накрошить в жидкую и почти безвкусную похлебку.

Йотван все это замечал, посмеивался в бороду, но ничего не говорил — пусть делает, раз может.

А меж тем осень все сильнее разгоралась: сжирала реденькую, сохранившуюся еще зелень, разливалась стылым холодом в прозрачном воздухе, марала небо, обещала скорые дожди. Клоки тумана выползали в сумерках, вились вокруг стволов, льнули к ним дымчатыми пальцами, на коже оседали ледяными каплями. Из камышей тучами поднималось комарье, лезло в глаза и в нос, гроздьями повисало на ладонях и лице — их жирно разукрасили кровавые следы от перебитых тварей. К реке было не сунуться.

И Йотван торопился. Поглядывал на небо, скребя бороду, хмурился и спешил, привыкший ждать коварства и подвоха от мутнеющей над ними синевы — на Полуострове дожди по осени вливали, не щадя ни человека, ни скота, ни заболачивающихся в жуткую распутицу дорог. Он на ночь отдавал девчонке плащ из теплого плотного ватмала, чтоб та не дрогла в тонкой рваной котте, что почти не грела.