Ната Дымская – Архив боли (страница 3)
– Иди к черту, – выдохнул Илай.
Он заметил упавшего рядом Фостера – парень хрипел, из глаз текли кровавые слезы. Илай рванулся к нему, помогая отползти дальше от наступающего облака. Но было поздно – газ уже проник в легкие Фостера, разъедая их изнутри.
– Мама… – прошептал умирающий мальчишка. – Мама, я здесь…
Он затих. Илай остановился, ощущая, как в груди нарастает что-то огромное, жгучее, невыносимое. Это не было эмоцией из 23-го века – стерилизованной, отфильтрованной, безопасной. Это была чистая ярость.
– В этой войне погибнет почти целое поколение, – процедил он сквозь зубы. – Девятнадцать миллионов. Чтобы в будущем люди жили в стерильных куполах, в мире без боли, без настоящих эмоций, без всего, что делает нас людьми?
«Таков был ход истории», – отозвался Мнемозин. – «Каждое страдание приближало человечество к более совершенному будущему».
– Насколько надо быть бесчеловечным, чтобы так воевать за будущее? – спросил Илай, и внезапно понял, что обращается не только к своему ИИ-компаньону, но и к создателям проекта REVENANT, к Каэлю, к себе самому. – Насколько надо быть сломанным, чтобы называть это прогрессом?
В этот момент в нескольких шагах от него из тумана появилась фигура. Немецкий солдат, совсем юный, с обожженным газом лицом и окровавленными легкими, тащился по грязи, хватаясь за землю. Его глаза, налитые кровью, встретились с глазами Илая.
– Hilf mir, – прохрипел он. – Bitte… hilf…
Помоги мне. Пожалуйста… помоги…
Илай стоял, не шевелясь. В его сознании боролись два императива: помочь страдающему человеку и соблюдать "историческую верность" – не вмешиваться в события. У него в руках была винтовка. Он мог прекратить страдания немца. Он мог попытаться спасти его. Он мог просто уйти.
«Окно выхода» мигало в небе, предлагая прервать симуляцию. Но Илай отказывался. Он должен был пройти через это. Понять.
Газ подступал все ближе. Влажный шарф уже не помогал. Первые молекулы хлора проникли в легкие Джеймса Коллинза, и Илай ощутил, как невидимые когти разрывают их изнутри. Боль была невыносимой. Он упал на колени, задыхаясь, глядя на умирающего немца.
В этот момент он увидел над ним силуэт. Женский. Знакомый.
Лия?..
Но видение растаяло так же быстро, как появилось. Илай упал лицом в грязь, ощущая, как жизнь утекает из тела Джеймса Коллинза. В последнем усилии он протянул руку и коснулся пальцев умирающего немца.
Непослушными пальцами, увязая в грязи, он начал писать что-то – послание, которое никто не прочтет, исповедь, которую никто не услышит. Над ними только безразличное серое небо и красная точка "Окна выхода", пульсирующая все ярче.
Глаза Джеймса Коллинза закрылись. Симуляция начала схлопываться, унося Илая прочь из 1915 года, от газового тумана и траншейного ада Первой мировой войны. Но что-то он унес с собой.
Настоящую боль. Настоящий страх. Настоящую жизнь.
ГЛАВА 2: КРАСНЫЙ РАССВЕТ
Ритмичный стук печатного станка, как метроном, отсчитывал удары в пульсирующей голове Илая. Еще не открыв глаза, он ощутил острый запах типографской краски, въедливый и тошнотворный. К нему примешивался аромат дешевого табака и сырой бумаги. Пальцы неосознанно дернулись, словно вспоминая привычное движение – установку свинцовых литер.
– Миша! Ты заснул там? – раздался хриплый голос откуда-то сбоку. – Тираж нужен к утру, а ты дремлешь!
Илай медленно открыл глаза. Полутемная комната, заставленная печатными станками. Желтый свет керосиновых ламп. На стенах – революционные плакаты с призывами к свержению Временного правительства. Типография. Петроград. 1917 год.
Новое тело, новая история.
Он ощутил, как в груди поднимается тяжелый кашель, и не сумел его сдержать. Приступ согнул его пополам, заставляя судорожно хватать ртом воздух. Горло обжигало, легкие сжимались в болезненных спазмах.
– Совсем плох, – покачал головой высокий мужчина с красной повязкой на рукаве. – Брось ты эту работу, Миша. Сожжешь легкие типографской краской.
Илай выпрямился, ощущая, как в сознание вливаются воспоминания носителя. Михаил Соколов, 30 лет, типографский рабочий. Вдовец – жена умерла от туберкулеза два года назад. Живет в коммунальной квартире на Васильевском острове. В революционные партии не вступал, к большевикам относится настороженно, но подрабатывает печатью их газет и листовок – нужно же как-то прокормиться.
– Все нормально, Григорий, – ответил Илай голосом Михаила. – Какой тираж на сегодня?
– Пять тысяч листовок, – ответил Григорий, развернув перед ним макет.
Крупные черные буквы на грубой бумаге: "ДОЛОЙ ВРЕМЕННОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО! ВСЯ ВЛАСТЬ СОВЕТАМ!" Внизу – схематическое изображение рабочего, разбивающего цепи.
– И кому они верят? – пробормотал работавший рядом худой мужчина с всклокоченной бородой. – Одних господ сменят другие, только с красными бантами вместо белых перчаток.
– Заткнись, Борис, – огрызнулся Григорий. – Хочешь, чтоб тебя как контру к стенке поставили?
– Кто поставит? – усмехнулся тот. – Ленин, который прятался в Швейцарии, пока наши ребята на фронте кровь проливали? Или Троцкий, который в Америке революцию по газетам изучал?
Илай молча настраивал печатный станок, пока двое спорили, переходя на все более повышенные тона. Голова еще кружилась от перехода между симуляциями, но тело Михаила действовало механически, повторяя тысячи раз отработанные движения.
«Октябрьская революция, 1917 год», – раздался в голове спокойный голос Мнемозина. – «Одно из поворотных событий мировой истории. Свержение Временного правительства и начало 73-летнего коммунистического эксперимента».
– Который закончится крахом, – тихо произнес Илай.
«Исторически верное замечание. Но не для текущего момента симуляции», – отозвался ИИ.
Работа шла своим ходом. Григорий ушел – у него было партийное собрание. Борис, задумчиво пыхтя самокруткой, продолжал печатать какие-то бланки. Илай все глубже погружался в память и ощущения Михаила.
Хронический кашель, не дающий спать по ночам. Постоянное чувство голода – хлеба катастрофически не хватало, очереди за ним выстраивались с рассвета, и часто Михаил оставался вообще без еды. Пальцы, въевшаяся в них краска, которую невозможно отмыть полностью. И странное равнодушие, которое приходит к человеку, пережившему слишком много потерь за короткое время.
К полуночи тираж был готов. Пачки свежеотпечатанных листовок сложили у двери – за ними должны были прийти большевистские агитаторы.
– Пойдем, Миша, – кивнул Борис, туша свет. – Завтра снова на работу.
Они вышли на темную, продуваемую осенним ветром улицу. В воздухе пахло дымом и близкой грозой. Где-то вдалеке слышались выстрелы – в последние дни это стало обычным явлением.
– Зайдем ко мне, – предложил Борис. – У меня нашлась бутылка самогона. Не замерзнем хоть.
Квартира Бориса находилась в соседнем доме – маленькая комната в коммуналке, заставленная книгами. Илай с удивлением рассматривал корешки трудов по философии и истории, пока хозяин разливал самогон в граненые стаканы.
– Вы… читаете все это? – спросил он, заметив среди книг Ницше и Гегеля.
– Когда-то не только читал, но и преподавал, – усмехнулся Борис. – Профессор истории, Борис Андреевич Вольский, к вашим услугам. Бывший профессор, разумеется. Сейчас – просто пьяница и печатник.
Илай вспомнил образ этого человека из плана симуляции. "Философ" – сосед Михаила, бывший профессор истории, ныне спившийся интеллигент. Значит, все идет по сценарию.
Они выпили. Самогон обжигал горло не хуже типографской краски. Михаил закашлялся, но алкоголь странным образом облегчил застарелую боль в груди.
– И зачем вы печатаете их листовки, если считаете, что они не лучше царя? – спросил Илай, когда кашель утих.
– А куда деваться? – Борис налил еще по одной. – Я историк. Знаешь, что такое история, Миша?
– Даты, события, – пожал плечами Илай.
– История – это не движение времени, – тихо произнес Борис, глядя куда-то сквозь Илая. – Это дыхание боли. Хрип умирающего мира, который сопротивляется собственному преображению. И в этой боли… рождается что-то новое. Не всегда лучшее. Но всегда другое.
Илай вздрогнул, ощутив, как по спине пробежал холодок. Он будто слышал эхо слов Каэля перед погружением: "Наша цель – понять, от чего мы отказались ради "идеальной жизни"".
– Я думал, что мир без боли – это совершенство, – произнес Илай, скорее рассуждая вслух, чем обращаясь к собеседнику. – Но теперь я не уверен.
Борис рассмеялся – горько, надтреснуто:
– Такой мир невозможен, Миша. Да и нужен ли? Без боли нет и радости. Без страха нет храбрости. Без смерти нет и жизни.
«Исторически интересная позиция», – заметил Мнемозин в голове Илая. – «В вашем времени эту проблему решили. Эмостаб и регулируемые нейроинтерфейсы позволяют модулировать эмоциональный спектр, исключая деструктивные переживания».
Внезапно Илай ощутил, что ненавидит этот холодный, рациональный голос. Эту стерильную правильность общества, которое отсекло все "лишнее", включая саму человечность.
Их разговор прервал грохот снаружи. Обернувшись к окну, Илай увидел красное зарево над крышами – отблески пожара или фонарей, трудно было сказать.
– Началось, – тихо произнес Борис. – Большевики пошли на штурм.
Они вышли на улицу. По Большому проспекту к центру города двигались толпы людей. Рабочие в потертых куртках. Солдаты с винтовками. Матросы с красными повязками на рукавах. В свете самодельных факелов лица казались заостренными, глаза лихорадочно блестели. Кто-то пел "Интернационал", кто-то просто кричал революционные лозунги. Растрепанные красные флаги трепетали на ветру.