Ната Чернышева – Огненная Орхидея (страница 4)
Полагаю, Итан, когда остынет и осознает, не простит.
– Теперь выкладывай, – требует он. – Сколько рождённых по четвёртой генерации. А пятая есть? – в порыве вдохновения вдруг спрашивает он.
Киваю. Нет сил – голосом…
– А шестая?
– Вот шестой точно нет, – с достоинством заявляю я.
– Ане. Я жду ответа на вопрос. Сколько?!
– Четыреста сорок восемь… – таммеоты наливаются багровой краской гнева почти так же, как и люди, но с поправкой на экзотический вид.
Белый пунктир, образовывающий идеальные клеточки, становится ярко-алым, а смуглая кожа – практически чёрной. Выглядит жутенько. Один раз я уже такое видела. Итан тогда был моложе и потому орал так, что стены тряслись. С учётом его паранормы – не фигура речи. А сейчас…
А сейчас он понижает голос до почти шёпота, и почему-то слова звучат страшнее, чем если бы Малькунпор орал.
– Почти пятьсот детей, Ане, ты чем думала? Головой или другим каким-местом?
– Я не договорила… Четыреста сорок восемь тысяч, Итан. В паре десятков миров Федерации.
Всё. Бездна принимает меня.
Что Итан скажет теперь? Может ведь и контракт разорвать, наплевав на все издержки штрафы. Он может. Социальный капитал заслуженного профессора Номон-центра это понизит ненамного, да и личный счёт обеднеет не до нуля и даже не до двух третей. Итан – не стажёр и не молодой специалист без кола, двора, угла и значимого социального рейтинга.
Переживёт.
Но мне-то очень важно, чтобы он остался!
Останется или наплюёт на всё?
Да или нет?
Он сдержанно и коротко высказывается в сторону.
– Я знаю тамешти, – виновато предупреждаю я.
Знаю. Так уж получилось. Мне хотелось тогда понять Итана, с чего он такой невыносимый, вот я и выучила его родной язык. Таммееш – интересный мир, очень древний, знаменит своими курортами. Космоархеология от него в восторге: очень много сохранилось артефактов со времён их огромной империи, Аркатамеевтана, владевшей когда-то обширными пространствами в нашей Галактике. Никаких имперских амбиций у них сейчас и в помине нет, большинство таммеотов – милейшие во всех отношениях носители разума. Так что повышенная вредность у Малькунпора – вовсе не расовые особенности, а настройки личности. И детям по наследству они не передадутся…
Кстати, о детях. В случае перекрёстного брака между тамме-отом и человеком, работа биоинженера сведётся лишь к программированию внешности. У тамме-отов пол определяется двумя парами хромосом, а не одной, как у нас. Категорическое противопоказание к конструированию совместного эмбриона. В такой семье половина детей будет создаваться на генетическом материале папы, а вторая половина – на материале мамы, и только так.
Тьфу, о чем я думаю!
– Поскольку ты ещё не знаком близко с материалами проекта, можешь отказаться, Итан. Безо всяких условий и компенсаций. Я заплачу неустойку.
– Ане, – говорит он, – я тебя не узнаю. Откуда в тебе эта… эта стервозность? Раньше ты была намного мягче.
– Извини, – никаких извинений я приносить не собираюсь, и он это чувствует по тону.
Мягче! Это он про то, как я покорно соглашалась со всеми его правками, даже с теми, что мне поперёк души легли. Может, если бы слушалась его меньше, то сегодняшний день прошёл бы иначе! Мой же проект, не его! Он не генетик-биоинженер со стажем и именем, он – врач-паранормал, специализирующийся на генетических отклонениях, а это совсем другое.
– Значит, ты предлагаешь мне найти рабочую схему паранормальной коррекции твоих художеств для полумиллиона детишек, верно я понимаю?
ГЛАВА 3
Киваю. Про «художества» приходится проглотить, деваться мне некуда.
– А прайм где? Я бы прямо сегодня посмотрел.
– Полина попала в финал конкурса по конструированию станций закрытого цикла, – объясняю я. – Увлекается техникой девочка, перспективы хорошие. Она сейчас на Луне. В Селеналэнде. Финал проходит там. Вернётся после праздников…
– Луна, – Итан кривится так, будто съел ведро лимонов под дулом плазмогана, и я его понимаю.
Учитывая конец года, на Луну сейчас так просто не попасть даже частным порядком: все космопорты забиты. И в любом случае, одним днём тут не обойдёшься. Пока на орбиту, пока до Луны, пока там – на посадку… и очереди же ещё в принимающие порты, не забываем про очереди!
– В том-то и дело, Итан. У прайма всё прошло без эксцессов! Паранорма пробудилась в положенный возраст, четырнадцать лет. Стабилизация прошла успешно и, в среднем, быстрее, чем обычно. Ничто не предвещало…
– Если думать не головой, конечно, что там предвещать будет, – он всё ещё безумно зол, это чувствуется влёт.
Молчать. Не связываться. Не ругаться. Он мне нужен больше, чем я ему.
– Ты можешь посетить Вишнёвые Ясли, – говорю я. – У них как раз плановый медосмотр, вот и придём туда вместе. Визит согласован заранее, они не удивятся.
– Когда?
– Послезавтра… Это плановое посещение, оно было заложено в график ещё летом.
Летом, да. Когда я ещё не догадывалась о постигшей проект катастрофе.
– Хорошо. Послезавтра.
– Значит, возьмёшься всё-таки?
– Возьмусь, – коротко отвечает он.
Гора с плеч. Всё-таки я боялась, что он откажется. Вероятность была ненулевой!
– Мне нужны все материалы по проекту. Отчёт по форме семнадцать-а.
Семнадцать-а – это специальный отчёт для паранормальной медицины, он составляется в нашей работе буквально на каждом чихе, и именно с тем, чтобы врачи знали, куда смотреть и как исправлять, если вдруг что.
Работа биоинженера, увы, не может идти безупречно, хотя мы и стремимся к идеалу. Ошибки – случаются, и каждая из таких ошибок стучит в сердце создателя: ведь речь о детях.
Каждый ребёнок имеет полное право на здоровое тело и ясный разум.
Именно с этого девиза начинался Старотерранский Институт Экспериментальной Генетики, впервые в истории Человечества приступивший к разработке изначальных, ещё очень примитивных и слабых паранорм.
Почти все нынешние законы, регулирующие биоинженерную деятельность генетических лабораторий сегодня, написаны именно тогда, в первые сто лет функционирования Института.
Институт, кстати, действует и поныне! Чья у меня лицензия? И сертификация Лаборатории Ламель. То-то же.
– У тебя сегодня вечер свободен? – спрашивает вдруг Итан.
– Дешёвый подкат, – сообщаю я. – Мимо.
– Вообще-то, я по проблеме поговорить хотел, – делает он невинные глазки. – После пары часов знакомства с материалами проекта у меня появятся вопросы, наверняка. Но если тебе не надо…
– Мне – надо, – говорю. – Сейчас забронирую свободную аудиторию. Встретимся через четыре часа… Полагаю, четыре часа достаточно? Тебе ещё одежду менять. Как график на сегодня? Я – свободна до завтра.
– Четырёх часов хватит.
Мы согласовали встречу, записали на себя небольшую аудиторию – слава всем богам, повышенным спросом пользовались сейчас просторные помещения, а маленькие комнатушки в самых непопулярных частях здания никого особо не интересовали.
– Давай на все восемь дней согласуем, – предлагает Итан. – По итогу будет большой разговор как раз в заранее определённое окно.
Не может он без ехидства. «Большой» разговор! Стискиваю зубы и терплю.
Что ещё мне остаётся?
За окном медленно разгорается уличное освещение: солнце зашло и сумерки остыли как раз для того, чтобы запустить автоматическое включение фонарей.
Каждый раз любуюсь, когда вижу. Ведь фонари не могут вспыхнуть одновременно, всегда присутствует небольшой временной лаг. И, если смотришь с высоты, кажется, будто свет катится по улицам мягкой волной.
Мне нужно отдохнуть, вот что.
Мы с Итаном опять поругаемся, можно даже не сомневаться. И будем ругаться до утра, а утром у меня переговоры по контракту. И если я его упущу, Лаборатория Ламель войдёт не в самый лучший год своей истории.
***