Нат Росс – Без лифта (страница 2)

Леопольд плюнул и побежал вниз, прыгая через две ступеньки. Бабич навострила уши, жалея, что не может спуститься и увидеть потрясение на лице всегда такого важного мазилкина.

Леопольд ни с кем из соседей не общался, работал на дому, и квартиру, по слухам, превратил черти во что: соединил все комнаты в одну огромную с большими окнами, там и шыдывры свои калякал, там же и ел, пил и спал. Может даже, прости-господи, и туалет у него там на виду без всякой стенки, но точно неизвестно. И девок часто водит, да всех, как на подбор, смачных, люди бают, ему для барокки такие нужны. Бабич не знала, что за барокка такая, но слово казалось ей неприличным, наподобие анарха.

Снизу донесся протяжный стон Леопольда, потом опять гулко бухнула дверь подъезда. Сквозняком до Бабич донесло уличный мороз и хриплый голос слесаря Митридата. Бабич с отчаяния даже привстала и тут же плюхнулась назад на табуретку. Она должна быть внизу и видеть все представление из первого ряда, как положено матриарху, а теперь приходится гадать, что они там делают и как выглядят!

Первым до третьего этажа добрался слесарь, дымя своей вечной вонючей папиросой. Папироса не мешала ему грозно материться. Митридат сулил устроить всем в ЖЭУ судный день: он такого не потерпит, отключит на хрен горячую воду и батареи, месть за лифт, слесари – сила!

Бабич хмыкнула. Митридат тока с виду грозный, а так полезный, завсегда кран починит и почти не пьет, ну там по выходным или праздникам, это уж как положено. Только вот папашка его, упокой господи, совсем чокнутый был на всяких царях, а сынку теперь до смерти отдуваться за имечко. Митридат Голобоков, извольте радоваться.

Всю ночь Бабич ворочалась, толком не спала, обдумывая, как теперь жить. Кот Остап, похожий на сардельку с двумя перетяжками в районе шеи и хвоста, скребся, шуршал, а рано утром гнусаво заорал, требуя завтрака. Бабич навалила ему размороженного хека, сама обошлась кефиром с батоном. Попробовала смотреть телевизор, но передавали все чушь одну: почти голые девки пели пискляво и не душевно, то ли дело раньше – Кобзон, Леонтьев. Особенно Бабич уважала Леонтьева, за то, что пел «сам», а не рот открывал под запись.

Бабич еще пощелкала пультом, но только хуже расстроилась. Сериал вечером, а днем одна тощища серая. И вот так жить три месяца? Даже балкона нет, чтобы посидеть-поглазеть. МарьИванна выключила телевизор, накрыла его салфеточкой-паутинкой и взялась вытирать пыль да мыть пол. Так удалось убить еще час. Может позвонить кому? Так особо и некому, супруг помер давно, детей нет, друзья, что были с молодости, куда-то рассосались по жизни.

С трудом дождавшись вечера, Бабич запаслась семечками, табуреткой и засела на площадке у лифта. Было еще рановато, только протащился мимо с авоськой в руках малознакомый пенсионер с верхних этажей. Бабич, сплевывая шелуху на пол, задумалась, как она теперь пойдет за молоком-хлебом. Получалось, что никак, придется кого-то просить, но кого?

Седалище на твердой табуретке затекло, а вечер только начинался. Поразмыслив, Бабич волоком притащила из квартиры бархатное вытертое кресло. Кресло считалось парадным, для гостей, купленное хоть и давно, зато в дорогущем мебельном. Но ладно уж. Зато мягко, тепло и сразу чувствуешь себя по-хозяйски, не то, что на лавке у подъезда, как брошенная собака. И за чайком близко или там в туалет, если приспичит. Прям салон Анны Палны Шоррор… Шеррер или как там ее, вот бы еще вспомнить.

Обдумав все выгоды нового положения, МарьИванна приободрилась и окинула лестничную клетку победительным взором. Свеженькая радость сменилась непонятным чувством, как от невидимой занозы в пальце – зудит, раздражает, а где, что – толком не поймешь. Бабич беспокойно пошевелила ногами в чоботах. Под ногами захрустела шелуха. Бархатное кресло рядом с горкой шелухи внезапно показалось МарьИванне оскорбительным сочетанием. Это уже не салон Шеррер, а помоечный шик какой-то получался.

Взгляд меж тем скользил дальше и выхватывал все новые подробности, не замечаемые прежде: облезлые стены, заплеванная лестница, давным-давно непрозрачные от грязи окна. А какие подоконники тут широкие, она всю жизнь о таких мечтала, чтобы в квартире были, на них так удобно ставить цветочные горшки. А у нее как раз фиалки отпочковались, все голову ломала, куда девать…

Бабич, осененная внезапной идеей, медленно встала, забыв о боли в ногах. В голове заполошными воробьями прыгали мысли, руки наливались давно забытой энергией, как в молодости, когда юная Машка-заводила то и дело изумляла окружающих своим буйным энтузиазмом.

МарьИванна сходила в квартиру и вернулась с повязанным от пыли платком на голове и веником в руках.

Леопольд Айвазов вытер тряпкой руки и мастихин, отшагнул назад и прищурившись, осмотрел незаконченное полотно. На фоне кудрявой лесной зелени и прозрачного озера пастушки щедрых форм целомудренно раздевались для омовения. Всего хватало с избытком, как положено: ярких цветов, нежных форм, воздушности и затейливости.

Леопольд удовлетворенно вздохнул и только теперь ощутил голодную резь в желудке. Декабрьский скупой свет за панорамными окнами быстро уходил, сколько же он работал? Полдня точно, вот и оголодал.

Он распахнул холодильник и с недоумением уставился в белое нутро. На прозрачных полках имелась банка корнишонов, горчица с трюфелями, одинокое яйцо и полбутылки Шардонне. Подобная смесь никак не могла спасти утомленного творческими усилиями Лео.

Он натянул короткую дубленку цвета топленых сливок, повязал оранжевый шарф, в пару к нему зеленый берет и перчатки. Прихватил кожаный рюкзак для продуктов, запер дверь студии и только на площадке вспомнил о неработающем лифте. Лео на цыпочках подкрался к проему между перилами и заглянул вниз. На третьем этаже наблюдалась благословенная тишина и пустота. Лео воспрял, одним махом проскочил лестничный пролет и резко остановился.

Третий этаж сиял.

Сияла отмытая от пыли лампочка на шнуре, сияли перила – Лео впервые за жизнь в этом доме увидел их настоящий, бледно-ореховый цвет. Гордо блестел чистотой пластик лифтовой двери, стены пахли хлоркой, на мелкие бежевые плитки пола страшно было ступать ногой в ботинке и Лео нерешительно попятился на лестницу. Впрочем, и лестницу явно тоже отмывали под лупой, даже спрессованная пыль из углов куда-то исчезла, не иначе ее выковыривали ножом по крупинкам.

Добило Леопольда окно. Окна были его пунктиком. Казалось, никакого окна на площадке не имелось совсем, через прозрачное стекло легко и свободно вливались в подъезд декабрьские сумерки и желтые отблески уличных фонарей. На широком белом подоконнике стояли керамические вазочки с нежными зелеными ростками.

Лео помотал головой, поморгал, ущипнул себя за ногу. Морок не уходил. Тогда он обессиленно упал в бархатное кресло с завитушками, что стояло около лифта, задел обо что-то локтем и вздрогнул. Рядом с креслом обнаружилась кривоногая тумбочка, покрытая салфеточкой, на салфеточке – миска с семечками и кружка с чаем, от которой поднимался пар.

Скрипнула дверь и перед Леопольдом материализовалась Бабич. То, что это именно она – злобная грымза, которой сторонился весь подъезд, Лео понял только через пару минут остолбенения.

Бабка преобразилась. Исчезла бесформенная хламида, в которую она вечно куталась – теперь на ней сидел строгий, хоть и допотопный кремпленовый костюм, ужасные войлочные боты сменились вполне терпимыми сапогами до колен, а гулька на голове – седыми кудряшками. Святой Караваджо и Рубенс вместе с ним, да она еще и губы накрасила!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.